Израильский форум КАНЕ КОРСО !

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Израильский форум КАНЕ КОРСО ! » Праздники,новости,дни рождения! » Теракт в дискотеке «Дольфи».... 1 июня 2001 года


Теракт в дискотеке «Дольфи».... 1 июня 2001 года

Сообщений 21 страница 36 из 36

21

"Мы здесь танцуем"
Сны

Бронислава Осадчая:
Ирочка мне снится очень мало. Но я вообще очень трудно засыпаю и очень плохо сплю. И когда я просыпаюсь, у меня такое ощущение, что я ее видела, но я не помню снов. За все это время только пару раз она мне приснилась очень хорошо и четко, так, что я запомнила.
Первый раз это было буквально через две недели после взрыва. Приснилось, что я ее откуда-то жду, а ее нет, потом она приходит, а я ее опять ругаю: что ж ты ушла, я ведь волнуюсь! Она говорит: я была у Вики. Я ей говорю: могла бы позвонить. Она: ну мам, извини! Я ей говорю: ну, ты уже никуда не пойдешь? Она говорит: нет, мам, я сейчас опять ухожу. Я просто пришла, чтобы ты не беспокоилась.
Потом недельки через две она мне опять приснилась, но уже не так четко. Я только слышала ее голос и разговаривала с ней, а лица не видела - только ноги. Она сидела в кресле, а ноги положила на журнальный столик. Говорит: попробуй, как я хорошо ноги побрила. Я провела рукой по ноге, действительно, гладко, а потом смотрю – нога порезана, и пластырь наклеен. Я говорю: что ж ты, говорила – хорошо, а смотри, как порезалась…

Марк Рудин:
Мне снилась Симона только один раз, через тридцать дней после взрыва. Она была совершенно такая же, как в жизни, только кофта у нее была зеленая. Кто-то позвонил в дверь, я подошел к интеркуму, и почему-то он был у меня с телевизором. Я вижу - внизу стоит Симона, и говорит мне: «Папа, это я. Открой мне дверь, только никому не говори ничего». И все, я проснулся.

Игорь Шапортов:
Аленка буквально за пару дней до этого рассказывала, что ей снился сон,  что они с Катерин, с подругой, которая погибла, упали в грязь, в яму.  Липкая какая-то грязь, и они оттуда вылазили очень долго, и «я вылезла, а Катерин - нет». Ей сказали: Аленка, смотри, будь осторожна! И Катерин скажи, чтобы была осторожна!» И вот: одна выжила, а другая - нет.

Виктор Комоздражников:
Первое время мне постоянно снились кошмары - кровь, тела, остатки ног, рук – вот это все. А последнее время мне вообще ничего не снится. И Диаз ни разу ко мне в снах не приходил.

Соня Шистик:
Мне сны иногда снятся. Вначале мне снилось, что арабы убивают мою подругу. Теперь мне снятся воспоминания о том, что было раньше. Как мы с ней гуляли, учились. Как раньше было. Евгения приходит ко мне во снах.

Рита Абрамова:
После взрыва, когда я лежала в хирургии груди, (я еще не знала, что Симона умерла, от меня это скрывали неделю), у меня была самая большая мечта – через неделю я выйду отсюда, и Симона тоже выздоровеет, и мы просто встретимся и обнимемся, потому что вместе прошли через такое.
К сожалению, это уже никогда не случится. Но она мне снится. Она мне снится всегда веселой. Мне снилось, что мы отмечали день рождения на дискотеке – опять на дискотеке! Или снилось, что она куда-то далеко уехала, и мы решили встретиться, но она говорит: мне надо обратно туда уезжать… Часто мне снится, что я делаю что-то хорошее – и вдруг случается что-то плохое. Например, приснилось, что я катаюсь на качели, и все время смеюсь – и вдруг падаю с этой качели, и мне очень больно.

Раиса Непомнящая:
После похорон приснилась мне Ириша. Как будто рано утром на кухне я приготовила завтрак и говорю ей: идем, позавтракаешь перед школой. А она удивленно мне говорит, глаза большие-большие: мама, ты же знаешь, что я не хочу кушать! Потом я как будто провалилась куда-то.
Потом мне такой сон снился: как будто я ищу Иришу, вижу административное здание, там много коридоров, комнат… А я оделась наспех, плащ только накинула, и чувствую, что я схожу с ума. Я вижу себя в зеркале, что у меня волосы как бы стали дыбом. И я думаю, нужно остановиться, иначе я сойду с ума. Но продолжаю бежать по коридору, до тех пор, пока не увидела старца в белом. Я у него спрашиваю:
- Вы не видели мою дочь Иришу? Я ее потеряла. А он ничего не говорит, только смотрит на меня. И все, я проснулась.
Когда я просила – она мне снилась. Она никогда не снилась мне взрослой, я видела ее маленькой девочкой, что я за ней ухаживаю. И все время осознаю, что она жива, и радуюсь от этого. Так мне снилось. А потом я просыпалась, и понимала, что это не так.

Ирина Скляник:
Мои дочки все смеялись надо мной, что я, как злая Баба-Яга, вижу вещие сны. До того, как что-то должно случиться, я вижу об этом сон. Я именно во сне все вижу.
Я не видела сна конкретно про Юлечку, но вещий сон накануне взрыва я видела. Просто не было названо имя.
Буквально за несколько дней до взрыва в Дельфинариуме я увидела во сне, что у меня полный дом ашкеназийских раввинов, в черных шляпах и в черных длинных пиджаках. Они были у меня дома, и их было очень много. Они сказали: мы пришли забрать ее.
Это было буквально за несколько дней до трагедии.
В ту ночь, когда мы вернулись с похорон, мы очень поздно пошли спать – часа в два ночи. А до этого мы очень много не спали, практически трое суток. Но даже когда я легла спать, я долго не могла заснуть, потому что, когда я закрывала глаза, передо мной вставало ее лицо.
После трагедии она не приходит ко мне во снах, хотя я очень хочу ее увидеть. Верующие люди мне сказали, что она не приходит ко мне во сне, потому что я ее целовала, когда она умерла. Я не знаю – правда это или нет…

Света, сестра:
Помню один сон. Мне приснилось, что мы все сидим дома, и вдруг Юля приходит, как будто ничего не случилось. Я говорю: Юля, ты же умерла! А она говорит: нет, это не я, это кто-то другой. Вы просто так это подумали. И мы начали смеяться, потому что Юля всегда смеялась. Я говорю: смотри, мама с папой сделали тебе маленький уголок твоей памяти – и показываю ей уголок, где стоит ее фотография и горит свеча… А она все смеется… Мне было плохо после этого сна.

Виктор Медведенко:
Марьяна снится мне иногда. Но почему-то никогда не снится взрослой. Она мне всегда снится маленькой, какой она была еще до Израиля. Я никогда не вижу ее во сне такой, какой она уже здесь была.

Любовь Лупало:
Мне Алешенька не снился ни разу. Я не знаю, почему. Мы так за ним соскучились, я так хочу его хоть во сне увидеть.

Иван Лупало:
Нам говорят, если не снится – значит, вы все сделали правильно, он не хочет тревожить вас. А мне тоже очень хочется, чтобы он приснился, рассказал, как ему там.

Наталья Панченко-Санникова:
ВначалеСергей мне не снился. Но я начала его об этом просить, и он мне начал сниться. Он мне снился и маленьким, и большим, и живым, и в гробу, и я с ним разговаривала.
Вот сон, который я хорошо запомнила. Я знаю, что он умер, но он пришел ко мне, и стал со мной жить. Я ему рада очень, но говорю: Сережа, тебе все равно придется уходить. Ты ведь не сможешь здесь быть долго. А он говорит: нет, я могу. Я буду с тобой. Я никуда не пойду. Мне с тобой хорошо.
А недавно я видела такой сон… странный… после этого я подумала, что сама скоро умру. Снится мне, что он лежит в гробу, в черном костюме, и мы собираемся его хоронить. И вдруг он встает и улыбается, как обычно. Все испугались, а я одна обрадовалась. Я так обрадовалась! Я пошла к нему навстречу. Я стала его обнимать, я была так счастлива, что он жив, что это ошибка! А потом подошли какие-то его знакомые и стали мне говорить, что все это была шутка, что они решили провести эксперимент. Что они решили проверить на моем Сереже, как долго человек может быть в мертвом состоянии. И как будто он об этом знал и согласился. И тогда я сразу заплакала и ударила его по лицу – я ему пощечину дала. Я ему сказала – ну как же ты мог такое испытание для меня сделать! Я ему такие слова говорила!...   Это был конец сна.

Ирина Шапортова:
Люди Кастаньяда, мать Катрин, все время навещает нашу дочку. Недавно пришла и рассказала свой сон: ей приснилась, что домой пришла Катерин, вся в оборванной одежде, плачущая… Будто бы Катерин ей сказала во сне: «Вот вы все время возитесь с Аленкой, а про меня совсем забыли…» Люди была в ужасе от этого сна, и мы – тоже.

Любовь Немировская:
В старой квартире она мне не снилась, а здесь начала сниться. Я ее увидела, как живую, и в хорошем настроении. Я увидела, что она идет ко мне, и в руках держит маленького щенка. Она подходит ко мне, улыбается и отдает мне в руки этого щенка. И я сразу проснулась. После этого она мне не снилась.

Марина Березовская:
Последний раз я поехала на кладбище и долго говорила с Лианой, и просила, чтобы она приснилась Пете, потому что он очень мучается.
А мне она приснилась несколько раз. После того, как я начала читать все эти книги, она мне начала сниться. Первый раз я помню - серый цвет, московская серая кофточка, Ляля стоит вполоборота, я не вижу ее лица, она плачет и говорит: «Мама, я тебя так люблю, так люблю!» А второй сон - опять темно, и опять я не видела ее лица. И она вообще стоит ко мне спиной, и одни и те же слова: «Мама, ты ничего не знаешь, ты ничего не знаешь».

Лилия Жуковская:
Она все время стоит перед глазами. Но сны не снятся. И как только она перед глазами, так тут же душат слезы, где бы я ни находилась.

Фаина Налимова:
Мне приснилась Леночка и я у нее спросила: «Леночка, что вы делаете?» Она говорит: «Мы здесь танцуем». Я спрашиваю: «А что сделали этому парню, который вас взорвал?» «Он тоже здесь». Я испугалась: «Он что, в Рай попал?» И она мне ответила: «Он в яме, бабушка! Под нами.»

Алла Налимова:
После трагедии девочки мне поначалу снились. Снилось, что они улыбаются, веселые… Леночка все спит и спит. Она и так-то вечно спала. Такая соня была… День спит, а ночью идет гулять. А Юля: «Мама, ты не переживай, с нами все хорошо».

Ирина Блюм:
Ян мне снился только один раз. Я столько о нем думала, а он мне не снился, и я удивлялась этому, ведь все мысли были о нем одном. И он мне приснился: будто он пришел и забрал меня к себе в комнату. Вроде как у него была своя квартира, которую я никогда не видела, во сне она была мне не знакома. И разговор у нас был не с помощью слов, а так: у него была маленькая подушка, и он загибал ее уголки, вот так мы и разговаривали. Я говорю: «Нет, этого не может быть, тебя нет». А он: «Чем тебе доказать, что это я?» Я говорю: «Подбрось подушку, если это ты». Он подбрасывает подушку, и она падает на кровать. И я поверила и вошла к нему в комнату. Он стоял на коленях, поправлял кровать, на голове у него была какая-то шапка. Я медленно заходила в комнату, а когда он повернулся лицом ко мне – я мгновенно сделала шаг назад, вылетела из этого всего и проснулась. Когда я рассказала этот сон, мне сказали, что это он звал меня с собой, а я отказалась, и он мне больше не приснится.

Аня Синичкина:
Долгое время, как только я закрывала глаза – наяву, и у меня сразу в глазах ––эта вспышка. И в ушах стоял звон.
Илюша мне снился несколько раз.
Мне снилось, как он мне показывал фотографии, где я в свадебном платье, где мы уже с ним поженились, и у нас все замечательно, и вдруг он начинает плакать. И тут у меня просто сильно заболело сердце во сне, и я проснулась. Обычно я не помню сны, но этот сон мне запомнился.
Был еще один сон, когда я просила его остаться. Он мне говорит: я не могу. Тогда я попросила его забрать меня с собой. Он мне говорит: нет, я не могу тебя забрать, потому что я тебя люблю.  Это было совсем недавно. Он мне приснился совершенно таким же, каким он был при жизни.

Надежда Деренштейн:
Мне снился взрыв. Вспышка. Мне снилось, как взлетали в воздух тела. Кровь. Что полквартиры моей – в крови. Что я с мамой дерусь. Я с мамой бьюсь, и я возле окна. Очень высокое здание. Я разбиваю руками окно, и падаю. Я скатываюсь по очень большому обрыву, там кусты, и падаю в кусты. И у меня порезаны руки, вены, кровь… И я смотрю - там мама сверху. И я думаю: так вам и надо! Я умру!
А потом мне тоже, совсем недавно, приснилась Ира Осадчая.
Во сне она облысела почему-то. Мне приснилось, что она пришла ко мне в белой рубашечке своей, самой любимой, в руках у нее – дискмен, на шее - наушники, на лбу - очки. Я вижу, что у нее на голове пробор широкий, лысый, и волос нету. Я: Ира, что случилось? Где твои волосы?! Она: А! Неважно! И я проснулась от шока.
Я верю, что когда человек умирает, душа его остается здесь. И когда ему что-то надо, когда он что-то хочет тебе сказать, или хотя бы просто поговорить с тобой, он приходит к тебе во сны. Просто надо понять, чего он хочет.

Рая Белалова:
Мне снились сны о Дельфинариуме. Только все наоборот: что я не успела убежать, что меня не стало. Тогда я просыпалась в страхе. Я пугалась своих снов, уж очень они были страшные.

Лариса Гутман:
Илюша мне только один раз приснился. Я заставляю себя спать. Я иду, ложусь спать – если это можно назвать сном – и просто прошу, чтобы он появился во сне. Но его нет.
А тот единственный раз, когда он мне приснился, он пришел домой. Я ему говорю: сына! Где ты так долго был? Почему ты не позвонил мне? Я уже думала, что ты погиб, уже сказали, что ты погиб, уже все документы оформили. Он посмотрел на меня, немножко обиженно, – и ушел.

Ольга Тагильцева:
Маша мне не снилась ни разу. Я ложусь спать, я ее представляю, я о ней думаю – в надежде, что она мне приснится – а она мне не снится.

Анна Казачкова:
Мне Аня долго не снилась. А потом был сон, который я очень четко запомнила. Я проснулась, и у меня стало очень хорошее настроение. Сейчас мне это помогает жить, потому что я знаю, что моя дочь жива в той жизни.
Приснилось, что я нахожусь в какой-то большой квартире, у себя дома. Аня появилась сразу на моих руках. Я была так рада, что она ко мне пришла, что я могу ее обнять, побыть с ней, увидеть, встретиться. Она была очень легкой, и она была вся – улыбка. Я поняла, что это ее душа пришла в образе тела и улыбается беззаботно. Я говорю: Аня, скажи, ну как тебе там, хорошо? А она мне отвечает: мама, да, лучше, чем здесь. Я ее спрашиваю: А Марьяна с тобой? Она говорит: Да, со мной. Я говорю: А Юля с Леной? Тоже с вами? Она говорит: Да, мама, мы там все вместе. Я так поняла, что все погибшие дети там, в Раю, у Бога. И я почувствовала, что им там легко и радостно, что им там хорошо, что они там все вместе. А потом я говорю: подожди, не уходи, еще бабушка хотела тебя увидеть. И тут я во сне увидела, что бабушка, моя мама, заходит в квартиру с разноцветными надувными шарами разной величины. Потом Аня меня попросила детским таким голоском: мама, купи мне такой домик, который мы видели в Хабаровске. Игрушечный домик: картонный, с этажами, которые выдвигаются, а внутри – цветные карандаши. Она же очень хорошо рисовала. И она исчезла. Я проснулась, и на душе у меня было так легко! Я поверила, что души наших детей – живы, что им хорошо, и что они нас видят. Ведь в духовных книгах пишут, что тело – это листва, опавшая с дерева, а дерево – это душа, которая всегда жива.

0

22

"Я начинаю верить"
Отношения с Богом

Ольга Тагильцева:
Я раньше говорила: Бог видит, Бог мне поможет. Теперь я больше так не говорю. Потому что Его нет, и я не верю ни во что. Теперь только если я сама о себе позабочусь, у меня будет все хорошо…
Мне все говорят, что Богу так было угодно, ему тоже нужны ангелочки. Но я с этим не согласна.
Я не верю в Бога, но… Вдруг, ни с того ни с сего, на Машуткиных фотографиях появляется какой-то ореол. У меня есть медальон, и мы с Сашей вставили туда Машуткину фотографию. Была чистенькая фотография. А на второй день вдруг появился такой… ореол вокруг головки… Как ангелок. Я просто опешила. Я вижу это и начинаю в самом деле в некоторые вещи верить.   

Лариса Гутман:
У каждого есть Бог – в душе. Сказать, что я ортодоксально как-то верю – нет. Просто знаю, что нельзя делать плохо людям.
Кто его знает, во что верить? Незадолго до его гибели мы смотрели фильм  о том, что парень умирает, а его душа пытается помочь своей любимой девушке… Как раз накануне его гибели мы смотрели этот фильм и даже разговаривали об этом. О душе – возможно ли это, что человек покидает мир физически, а душа его остается здесь. Илюша спросил: мама, а почему тебя это так затронуло?
Говорят, Бог берет к себе самых лучших. Может быть, Ему нужны эти ангельские души – чистые. Но это несправедливо. Так не должно быть. Потому что люди должны нести наказания за что-то. Я не думаю, что наши дети заслужили такое наказание. Может быть, они все в Раю, может быть, у них все хорошо там – я не знаю.

Рита Абрамова:
Я уже и не знаю, верю ли я в Бога. С одной стороны, может быть, и верю – ведь  я осталась жива. Но с другой стороны, почему же погиб двадцать один человек? Они были точно такие ребята, как и я. Ничем не хуже. Каждый ребенок – это целый мир. У каждого были свои мечты: вырасти, пойти учиться в университет, выйти замуж, произвести на свет своих детей - этого у них уже никогда не будет. Чем они хуже меня?
Да, наверное, людям, которые верят в Бога, вера помогает. Может быть, религиозные верят, что с ними ничего плохого не случится, у них вообще другой подход. Те религиозные люди, которые сюда приходили, говорили: «Бог дал – Бог взял». Может быть, для них смерть близких людей не так мучительна. Но для меня такое отношение невозможно. Это же человек. Как можно его дать, как можно забрать? Не знаю. Я думаю, что когда человек умирает, биологически его тело распадается, и тогда от него ничего не остается, а душа – это просто слово в мозгу. С другой стороны, может быть, действительно…. Иногда я думаю: вот - летит бабочка или красивая птичка, а в ней - душа Симоны…

Раиса Непомнящая:
Я не религиозная, но я верю в душе. Если Бог существует на свете, я все время прошу у Него, чтобы моя дочь была у него ангелом, чтобы была в Раю, и чтобы там ей было лучше, чем на земле. Я прошу у нее, что если я когда-нибудь ее обидела, чтобы она мне это простила и охраняла нас, всю ее семью.
Я не понимаю, почему Он забрал лучших? Но я в последнее время стала замечать, что на фотографии на кладбище, на ее памятнике, над ее головой, над волосами как бы ореол, как светящийся нимб. Я бы не поверила, если бы не увидела это своими глазами. Наверное, Бог тем самым хотел показать, что они – святые. Я верю в это и живу этим.
Я верю, что моя душа когда-нибудь с ней встретится. И каждый день про себя молюсь, чтобы ей было хорошо там, где она есть.
В своем дневнике Ириша, когда ей было 12 лет, написала: «Я очень верю в Бога. Я его очень люблю. И Он мне всегда помогает».
Раз верила она, верю и я.

Ирина Скляник:
У меня очень смешанные чувства по отношению к Богу. До того, как это произошло, я верила, но по-своему – в душе.
Когда это произошло, я все время задавала религиозным людям один и тот же вопрос: почему? Почему это случилась с нами, с ней? Ведь она же ничего плохого в жизни не сделала. Она была невинна. За что же Бог ее забрал к себе, если Он есть?
И мне объясняли, что Бог забирает к себе самых лучших. Мне даже притчу рассказали: когда ты идешь по полю, какой цветок ты срываешь? Самый красивый! Так и Бог забирает себе самых лучших. Но мне от этого не стало легче.
А сейчас я думаю о том, что Юлечке хорошо, потому что она – в Раю.
Она всегда была по жизни везучая, она такой осталась и в смерти, и нам в этом плане… может, кощунство так говорить, но повезло. Там на месте погибли семнадцать детей, и некоторых разорвало на части, и родителям пришлось их опознавать в морге. А мы все-таки нашли ее в больнице, и она была цела, и у нас была возможность и попрощаться с ней, и приласкать, и поговорить, хотя она ничего и не слышала. Но я верила, что она меня слышит. Ведь говорят же, когда душа возносится - она наблюдает за нами и все слышит. И Юлечка тоже попрощалась со всеми, увидела всех нас, всех своих друзей, всех, кто был с ней в ее последние часы в больнице. Наверное, и в мир иной она ушла с улыбкой. И я верю, что ее душа жива, видит нас и всегда с нами.

Света Скляник:
Когда это случилось, я взяла молитвенник и не выпускала его из рук до самой смерти сестры. Я все время его читала и целовала я верила, что Бог ей поможет, что она будет жить. Но после того… я собрала все молитвенники и выкинула их.
А сейчас я верю в Бога - есть кто-то там, наверху, кто помогает нам. И потом, если не верить, так получается, что нет души и нет Рая. А я верю в то, что ее душа находится в Раю, и мне становится лучше. Ей там не так плохо, как нам без нее. 

Полина Валис:
В Бога все верят. Но если бы люди друг друга любили и уважали, нам Бог не был бы нужен. Оставили бы Его в покое, и все.
Мы от него зависим, потому что люди друг друга ненавидят. После теракта я молилась, чтобы Эмма была жива, и благодарила за то, что я осталась жива. Но почему Он допускает страдания невинных - я этого понять не могу. Ко мне в больницу приходили многие верующие люди, и говорили, что я «праведница» из-за того, что я осталась жива, а я говорила, что это очень несправедливо по отношению к тем, кто умер. Я до сих пор не могу понять… как Бог разрешил, чтобы такое случилось?!

Аня Синичкина:
Без веры жить не легко, но я живу. Кому-то вера помогает, но в меня ее с детства не вложили. Мама и папа меня очень любили, но всю жизнь я делала только то, что мне было по душе. Если бы меня заставляли во что-то верить, а я бы не хотела, ничего бы из этого не получилось.
Я с детства читала святые книги, мне они нравились. А в тот момент, когда у меня умер папа, я перестала все это читать. Как отрезало.
Но после того, как у меня погибли очень многие друзья в России, и после этого случая – я хочу в Него верить. Если есть Рай, или Ад… Я хочу верить, потому что я думаю, что Илюша с Ромой все-таки в Раю, вместе с остальными погибшими детьми, кроме, конечно, террориста.
Я верю, что Бог забирает тех людей, которые все хорошее на земле уже сделали. Мы бы хотели, чтобы они были здесь, с нами, но им, наверное, больше нечего здесь делать, только время прожигать, и поэтому Он их забирает. Я знаю, что Илюша, Рома, Евгения (девочка, которая последняя погибла в реанимации, это тоже моя подруга) - они прожили такую жизнь за свои шестнадцать-девятнадцать лет, что другие не проживают и за шестьдесят. Они были очень энергичные люди, они успевали все - гулять, работать, помогать… За ними трудно было угнаться.
А мы, наверное, остались живы потому, что еще что-то здесь недоделали. Нам еще что-то нужно сделать на земле, и поэтому мы живем. Не знаю, может быть, Там лучше. Я вообще думаю, что Ад – это здесь, а Рай – это там. И я думаю, что души умерших, даже этого араба – где-то здесь на земле. Я слышала эту версию, я в это верю. Мне Илюшина мама сказала, что часть души уходит наверх, а часть распределяется между теми людьми, которых этот человек любил… Я вот думаю, что во мне тоже есть какая-то частичка Илюшиной души.

Надежда Деренштейн:
Я верю, что Он помогает. Он же не забрал меня к себе… Я верю в Бога. Я знаю, что Он смотрит, и Он судит. Верить – это хорошо, но в меру, нормально: пойти, помолится, поставить свечку – но не больше.  А не так, как эти религиозные, которые только молятся и ничего не делают.

Бронислава Осадчая:
Ирочка верила. Совсем недавно, незадолго до всего этого, она мне призналась, смущаясь, что каждый вечер перед сном молится: о том, чтобы все были здоровы, чтобы все у всех было хорошо, о маме, тете, дяде, об Андрюше.
У меня другое отношение. Мы действительно – материалисты, так нас воспитывали. Я не могу сказать, что верю в какого-то Бога. Я надеюсь, что Он есть, и должна быть какая-то высшая справедливость, что это все не зря. Сейчас я надеюсь на Него, может оттого, что это мне выгодно - надеяться на встречу с ней в другом мире. Потому что если Его нет, то на это и надеяться не приходится. Это даже не вера. Это надежда.
Она меня заставляет жить. Если меня убьет тоска – это не самоубийство. Я очень хочу верить и очень надеюсь на это.

Иван Лупало:
Сейчас я стал меньше верить. Раньше приходил на работу и начинал новый день с того, что читал «Отче наш», молился за детей, родных. А в ту ночь, когда это случилось, пока Любовь смотрела телевизор, выискивала Алешика, я в соседней комнате стоял на коленях и молил Бога, чтобы, если Он кого-то хочет взять из нашей семьи, пусть возьмет меня, лишь бы Алеша был жив и здоров. А сейчас… может, это грех, но я стал сомневаться… Почему Он взял его, за что нам такое наказание, ведь мы всегда делали людям только добро, ни в чем не грешили?

Любовь Лупало:
Как верить? Каждый день молитвы читали… Не помог.

Любовь Немировская:
В школе и институте я была атеисткой, нас так учили.  Здесь, в Израиле, во мне что-то изменилось. С тех пор, как я стала верить в Бога, у меня появилось какое-то облегчение. Такое горе заставляет верить, что близкому тебе человеку после смерти хорошо там, на небесах. Бог забирает раньше времени хороших людей. От нас это не зависит.

Марина Березовская:
Мне очень хочется поверить, что ее душа отправилась на небеса, потому что иначе остается думать, что Ляли нигде нет, что она только в могиле, в Гиват-Бренере. А поверить в Бога я не могу. Год назад утонула ее лучшая подруга, а Ляля осталась в живых. Тогда Ляля поверила, что Бог ее спас, что с ней ничего плохого не случится на Святой земле, что все у нее будет хорошо. Она верила в то, во что я не могла поверить. Но верить мне хочется.

Марк Рудин:
Я думаю, что Бог существует, и Симонина душа перешла в другой, более высокий мир. Она нас видит оттуда, и ей хорошо, когда нам хорошо. Я только с такой мыслью и живу. Я верю в Бога - в душе. Я верю и чувствую, что я с Симоной еще встречусь.

Ирина Рудина:
Я тоже верю, что мы произошли не от инфузории туфельки. Я верю в то, что, когда человек умирает, душа его остается жива. Значит, мы все когда-нибудь встретимся на небесах.

Виктор Медведенко:
Конкретно в какого-то Бога – я не верю. Но атеизм – это тоже вера.
Я много читаю о жизни после смерти. Хочется поверить в то, что она есть. Но опять же: блаженны верующие. Хочется поверить, но заставить себя – я не могу.

Евгения Джанашвили:
В Бога я верила всегда. Теперь не знаю. Чем я провинилась перед Богом, что Он не сохранил жизнь моему сыну? Теперь я уже и не знаю, есть ли вообще Бог на свете. Я потеряла сына, и я его никогда в жизни не увижу.
Матери важно иметь рядом сына, а не где-то – душу. Главное – чтобы наши дети были рядом, и мы, глядя на них, радовались бы их жизни, их детям, внукам. Но увы – все оборвалось в один миг. Даже если думать, что где-то существует его душа, от этого не легче. Абсолютно.

Фаина Налимова:
До того, как это случилось, я верила и все делала, как надо. Сейчас - не верю. Таких молоденьких у меня забрали! Больше я не верю ничему. Когда приходят религиозные, я убегаю отсюда.

Алла Налимова:
Я не религиозная, но считаю, что Бог есть. Да, вера помогает в жизни. Но не во всех случаях. Когда искала их, я так просила Бога, чтобы они были живы…
Но душа остается, и мне кажется, они всегда с нами. Я чувствовала, что они здесь летают и в первую неделю, и первый месяц. Мне кажется, что им там, в Раю, намного лучше, чем здесь.
Говорят, что они при жизни были так прекрасны и так совершенны, что Господь не захотел медлить далее и забрал их к себе. Потому что там тоже нужны ангелы. Но смириться с этим мы все равно не можем. И не хотим.

Игорь Шапортов:
Без Бога нельзя жить. На кого надеяться? На себя? Без Бога – пустота. Господь кого любит, того и наказывает. Дети страдают, а такие нелюди, которые заставляют других идти убивать, они ведь живут. Они потом ответят за свои дела.
В загробную жизнь верю. Что тело? Из земли вышел, в землю ушел. А душа – это совсем другое.

Ирина Блюм:
В тот момент, когда это все произошло, я сказала, что Бога нет. Как он мог допустить такое? Столько людей по земле ходят, которые хотят умереть, у которых ничего нет – ни дома, ни семьи, и их Бог милует. Мне кажется, все в руках человека.

Фаина Дорфман:
Когда Евгения лежала в больнице я все время молилась. Я так просила, так умоляла Бога, чтобы не было хотя бы хуже, чем сейчас. А когда она умерла… Я сказала: я в такие игры больше не играю. У каждого есть свой Бог в душе, все мы во что-то верим. Может, меня так наказали за какие-то мои прегрешения? Но тогда при чем тут мой ребенок?

Наталья Панченко-Санникова:
Я в Бога верила всегда, до того момента, когда у меня не стало сына. А потом я все время задавалась вопросом: какой же это Бог? Где же Он? Разве Он справедлив, если Он у меня отнял сына?
Это был замечательный мальчик. Это был ребенок от Бога. Наверное, так: Бог дал, Бог взял. Я не знаю, как сказать еще. Я немного растерялась. Я думала, что за всю мою трудную жизнь награда то, что у меня вырос такой хороший сын. Оказывается, награды нет.
Я верю в переселение душ, в реинкарнацию. Верю, что в ком-то будет его душа. В моем будущем ребенке, или в котенке, который к нам прибьется - я не знаю. Но верю.
Погибшие дети – в Раю, обязательно. Почему Он допускает страдания невинных? Есть два объяснения. Первое: хорошие и добрые там тоже нужны. И второе: Он просто не успевает досмотреть. Если допускает – значит, наверное, так надо.

Максим Мальченко:
Я верю в Бога, но по-своему. Я верю, что Он есть, но не больше.
Не нам судить, кто виноват, кто прав. Может быть Он решает, что этому человеку там будет лучше, чем здесь. Этого никто сказать не может.
Я всегда верил в то, что душа остается жива после смерти человека. Но после взрыва поверил больше. Одна девчонка, мы вместе были в гостинице, рассказывала: «Я помню, что я сижу над собой, вижу себя и умоляю себя: проснись!» Именно в момент взрыва. Не знаю, что это было. Может – галлюцинация. Слышал, что люди после клинической смерти рассказывали, что видели белый коридор, давно умерших родственников…

Надежда, мама:
У нас семья неверующая. Но в трудные минуты, наверное, непроизвольно обращаешься к Богу. Когда с Максимом случилась беда, единственное, что у меня в голове крутилось: Господи, если ты  есть, забери мою жизнь, если она тебе нужна, но оставь жизнь моего ребенка. Постоянно она у меня крутилась, крутилась, как запись какая-то. И вот теперь, как только Максим выходит из дома, если ему куда-то надо по делам, я все время думаю: Господи, только бы все было нормально, только бы он туда доехал, и обратно приехал, Господи, помоги!

Виктор Комоздражников:
Может быть раньше я и верил в Бога, но после того, что случилось – нет. Но единственное, что помогает жить – это вера в то, что они все с нами, что они никуда не ушли, и будет все хорошо. Не только я в это верю, но и мои друзья, которые тоже пострадали у Дельфинариума, у которых друзья и близкие погибли – они тоже в это верят. Я с некоторыми разговаривал. Когда я дома нахожусь – я знаю, что Диаз где-то рядом. Я чувствую, что его душа рядом со мной.

Татьяна Кремень:
Наверное, Бог есть. Но не понимаю, где Он, этот Бог, когда случаются такие страшные вещи? Почему Он не оберегает наших детей? Почему Он допускает такое?

Рая Белалова:
Я верю в Бога. Он был со мной во время взрыва. Он мне помог. Я вышла оттуда нормальной. По сравнению с другими - мне еще повезло.

Саша Белалов:
Я поблагодарил Его за то, что остался в живых.

Катя Пелина:
Когда я пришла в себя в реанимации и открыла глаза, то увидела такую картинку: передо мной лежит подключенная к всевозможным аппаратам девочка, рядом с ней сидит мама в инвалидной коляске, держит ее за руку и плачет про себя, потому что слез уже нет. А с другой стороны кровати сидит женщина и читает Тору. Мне стало так больно! И я тоже начала молиться за эту девочку. А она все равно умерла.

0

23

«Ее убили за то, что она - еврейка»
Судьба

Евгения Джанашвили:
Я никогда не думала, что у него будет такая судьба. Потому что у него было все для того, чтобы жить и воплощать в жизнь свои идеи.
Он был сильный по натуре человек. У него было множество интересов. Я всегда думала, что он многого достигнет в жизни. Всегда была в нем уверена.
Когда у него был переходной возраст, я иногда нервничала. И он мне говорил: мама! Я никогда ничего плохого не сделаю. Не сделаю ничего такого, за что тебе было бы стыдно или за что бы ты переживала.

Фаина Дорфман:
Наверное, я верю в судьбу. Но когда это касается тебя, это ужасно. Евгения очень боялась арабов. На нее каждый взрыв страшно действовал. Я помню, как она здесь сидела и не ела. Я спрашиваю: «Евгения, почему ты не ешь?» А она говорит: «Вышли мальчики из киббуца, чтобы ехать учиться. А их убили…».
Евгения не могла без танцев, она все время ходила на дискотеки. Хотя именно перед этой дискотекой она говорила: «Я еще не знаю, пойду сегодня или нет. Я так устала! Я вообще ничего не хочу».
Когда мы ехали в Израиль, были такие явные знаки! Когда я вышла из ОВИРа, то увидела, что мне не вписали ее в паспорт. Потом ее забыли вписать в документы из СОХНУТа. Потом в аэропорту я потеряла ее билет. Как будто что-то не пускало ее сюда. Шестьдесят лет назад был убит фашистами ее прадедушка - за то, что он еврей. Я свою дочь привезла на Землю Обетованную, чтобы она была здесь, как дома, и здесь ее убивает палестинец – тоже за то, что она еврейка! Нашелся кто-то, кто решил судьбу моей дочери.

Анна Казачкова:
Я не хочу верить в судьбу, потому что вокруг моей семьи происходят странные вещи. Сын моего дяди погиб первого июня в Белоруссии. Первого июня погибла Аня. Но я не хочу верить в то, что над моей семьей тяготеет какой-то рок. Потому что если верить, это можно запрограммировать. Надо верить в то, что все будет хорошо, что нас ждет светлое будущее.

Виктор Медведенко:
Здесь столько сошлось всего! Столько невероятных случайностей сошлось вместе!
Она не должна была туда идти, потому что она просто не ходила ни на какие дискотеки. Это было ей неинтересно. Но - пошла.
Второе: обычно Анина мама по вечерам звонила и узнавала – Аня у нас? А в этот день она почему-то не позвонила. Если бы она узнала, что они в этот вечер собираются на дискотеку, она бы это дочери запретила. Аня бы не пошла, и не пошла бы, соответственно, Марьяна.
Вот еще одна случайность.
Именно в этот день я взял газету «Луч», а там на второй странице было перечисление терактов. В течение последней недели – ежедневно – террористические акты. Я еще подозвал Марьяну и говорю: ты посмотри, что творится! Как хорошо, что мы живем в Тель-Авиве, и здесь маловероятно, что что-то подобное может случиться. Был такой разговор! Последнее время я смотрел на нее часто… Она сидит здесь, на диване, сериал смотрит. Я пристально-пристально, долго смотрю на нее. Она голову поворачивает: что ты так на меня смотришь, папа? Я говорю: знаешь, ты как-то быстро выросла. Какая ты стала взрослая!..

Рая Белалова:
Я верю в судьбу. Еще бы чуть-чуть – и я не успела бы в эту машину сесть, которая довезла нас до Дельфинариума.

Ирина Скляник:
Когда мы сюда приехали, у меня почему-то было ощущение, что я получу удар ножом в спину, почему-то в левую сторону.
Но я больше переживала за старшую, потому что она ездила на автобусе. Я была нервная какая-то, что-то меня все время беспокоило. С февраля я была как на иголках постоянно. А Юля вообще бывала только в Ришоне, в Бат-Яме и в Холоне.
Я и считаю, что получила удар ножом – в спину. Я даже не знаю, верю ли я в судьбу. Наверное, что-то все-таки есть. Потому что у Юли все так сложилось, что ее вела в Дольфи в этот злополучный день именно судьба. Никак она не должна была там оказаться, а оказалась. Я до сих пор не могу понять, почему она не пошла с Шаулем? Ну как не объяснить это все именно вмешательством судьбы?

Бронислава Осадчая:
Я знаю только, что нет моего ребенка. И у меня, кроме нее, не было ничего на свете. Я ее родила, когда мне было тридцать три с половиной года. Ей было двенадцать лет, когда мы поженились с ее отцом. И прожили мы вместе четыре года, после чего опять развелись. Это был – не просто свет в окне, это – вся моя жизнь была. Я лишилась одним махом всего на свете. Разве я могу анализировать, верю ли я в судьбу?

Лилия Жуковская:
Говорят, что от судьбы не уйдешь. Значит, ей было суждено… У Дельфинариума погибли такие молодые, такие красивые, такие жизнерадостные… У каждого была своя мечта. Марина хотела пойти в армию, учиться в университете… Но, к сожалению, судьба распорядилась по-другому. Ее мечты оборвал террорист. Ее жизнь окончилась первым летним днем – в День защиты детей.

Любовь Немировская:
Я верю в судьбу. Человек не знает, что может с ним случиться, ему это неподвластно. Жалко, что судьба к одним благосклонна, а к другим очень жестока.

Раиса Непомнящая:
Каким образом она оказалась именно в этот день, именно в этом месте, именно в это время, когда она не хотела ехать туда? Наверное, все-таки – судьба. Значит, ей было отведено столько жизни. Но для меня, как для матери – это несправедливо: ушла – и не вернулась. У меня все перед глазами стоит, как она уходила.
В прошлом году она у меня спросила: мама, а что ты будешь делать, если я вдруг умру? Я ей сказала: не дай Бог! Я просто не выдержу! Брось эти мысли! Ты должна жить и радоваться жизни. Вы должны нас хоронить. А почему ты спрашиваешь? Она ответила: просто так.
Но вот сейчас, я вспоминаю этот наш разговор, и думаю, что это было не просто так. Может быть, она предвидела свою судьбу.

Катя Пелина:
Есть вещи, которые невозможно понять. Из нас, троих подружек, ближе всех к камикадзе была я, а дальше всех Ира. Так вот Ира погибла, а я осталась жива.

Иван Лупало:
Алеша сильно верил в судьбу. Когда я попал в аварию (он маленький был, годика четыре), лежал в больнице, он сидел возле меня, по руке гладил, успокаивал: «Папа, не переживай, это такая твоя судьба».
Но я не хочу верить, что такая страшная судьба у нашей семьи. Раньше мы верили, что все у нас будет хорошо. У нас был сын - крепкий и красивый мальчик. Мы верили, что он будет счастлив. Мы так старались все делать для него! И думали – если у нас такой хороший сын, значит, у нас хорошая судьба.
Сейчас мы считаем, что мы самые несчастные родители. Даже одно время мне приходили в голову мысли покончить с собой, чтобы быть рядом с сыном.
Наверное, это конец света начинается – у меня другого объяснения нет.

Ирина Блюм:
Все говорят – судьба такая. А я в судьбу не верю. Если бы мы были на Украине в это время, с ним ничего бы не случилось.

Наталья Панченко-Санникова:
В судьбу я верю. Когда была еще совсем юной, я всегда говорила, что свой век я буду доживать одна. У меня такое предчувствие было. А Сережка – он всегда говорил, но не мне, а другим, что он недолговечен. Но мне он этого не говорил. Он знал, что я буду переживать. Я думаю, что он, конечно, не собирался в двадцать лет умирать. Но «недолговечность» - понятие растяжимое. Может, он собирался умирать в сорок или в пятьдесят лет – я не знаю.
И вообще, почему я не поменяла ему фамилию? Все мужчины из рода Панченко умирали молодыми и не своей смертью. Если бы знать, что такая же участь ждет и моего сына… Я думала, что если он переживет двадцать пять лет лет, он будет жить долго. Не пережил…

Аня Синичкина:
Я в принципе верю в судьбу. Потому что я, кроме арабов, во взрыве никого не виню. Я не думаю, что если бы Илюша подошел ко мне, когда я его звала, если бы мы подъехали на пятнадцать минут позже, если бы… то все бы остались живы.
Я ведь никуда не собиралась идти. Но в тот вечер мне позвонила Надежда. Я действительно думаю, что это - судьба. Нас именно собрала там судьба. Кому-то дать испытание, а кого-то – забрать.

Игорь Шапортов:
Я верю в судьбу. Это не потому произошло, что мы приехали в Израиль, это могло случиться где угодно. Потому что если определено испытание такое, нам, родителям, и ей, ребенку – нам надо через это пройти.

Максим Мальченко:
Этот случай дал мне убедиться в том, что от судьбы не убежишь.

Надежда, мама:
В последнее время мы с ним часто спорили на эту тему. Я ему говорю: сынок, судьба есть у каждого человека, но все равно свою судьбу человек делает сам. Нужно быть сильнее судьбы. Я сама про себя думала, что я слабая, беззащитная женщина, всегда за спиной мужа. А потом оказалось, что я сильный человек. И я учу этому детей. Как бы ни было в жизни трудно – надо до последнего, до последней черты дойти и победить. Потому что если сдаться на каком-то этапе – это конец.

Рита Абрамова:
Я в судьбу я не верю, хотя есть, наверное, что-то, что руководит нами. Но в силах человека  как-то остерегаться. Нельзя, конечно, запереться в четырех стенах и никуда не ходить. Но сейчас, когда я нахожусь в больнице, когда я через все это уже прошла, я думаю, что в ближайшее время я на дискотеку не пойду.

Марина Березовская:
В судьбу я не верю. Потому что Лялину судьбу я решила сама. Она не хотела ехать в Израиль, она не хотела уезжать от своих знакомых, театра, школы, она до самого последнего момента хотела вернуться в Москву.

Марк Рудин:
Как иначе объяснить, почему она оказалась в эту секунду там, почему она последние три месяца во всем преуспевала, почему она старалась все доделать. Вдруг сфотографировалась с мамой - она заставила ее пойти к фотографу. Повесила бабушке и дедушке свою фотографию на стенку в доме престарелых, хотя они там были уже полтора года. Стала достигать прекрасных успехов в учебе. Она как бы спешила закончить все свои земные дела. Наверное, что-то она все же предчувствовала. Как же после этого не поверить, что судьба есть!

Лариса Гутман:
Несколько лет назад я пошла к женщине, которая гадает на картах. И принесла фотографию Илюши. И она мне тогда сказала: вы знаете, я его в будущем не вижу рядом с вами. Но она не сказала, что с ним такое случится. Она сказала, что, может, он уедет в другой город, потому что его рядом со мной - нет. Произошло то, что произошло. Может, это судьба? Не знаю. Все как-то шло к этому моменту. Все! Я вот сейчас вспоминаю, как все складывалось, изо дня в день, что-то как-будто подталкивало к такому исходу… Я даже не знаю, что.

Соня Шистик:
Я вообще не собиралась идти в Дольфи, но получилось, что я туда пошла. Значит, так должно было быть.

Виктор Комоздражников:
Видимо, так было суждено. Видимо, так записано судьбой, что они должны были так рано уйти. Не знаю. Мы поехали в Дельфинариум. Я до этого я ни разу там не был в жизни. Не знаю, почему, но у меня к этому месту было какое-то отвращение. И Диаз был там всего лишь один или два раза. Мы пришли туда буквально на пару минут, хотели забрать его знакомую. Никто ведь не думал, что такое может быть.

Татьяна Кремень:
Да, судьба существует. Но свою судьбу человек делает сам.

Надежда Деренштейн:
Я верю в судьбу. Как тебе суждено, так оно и будет. Суждено умереть – умрешь, не именно в этом взрыве, так под машину попадешь, или сердце остановится, или еще что-то.
Я всегда говорила, что умру не своей смертью - не знаю, почему. Но чтобы погибнуть во взрыве… Никогда в жизни мне в голову не могло прийти, что я попаду в такое! Меня могла сбить машина, я могла утонуть. Но во взрыве?! Я видела взрывы по телевизору и даже подумать не могла, что у меня в судьбе тоже такое написано. Я еще не знаю, осознала ли я это до конца. Если бы все мои друзья были живы, я бы никогда в это не поверила.

Ольга Тагильцева:
Мы с друзьями как-то прогуливались, и там продавались фигурки из камня. Все купили: кто жабу, кто что. А я – не знаю, почему – взяла дельфинчика. Потом я пришла домой и стала думать: почему я взяла именно дельфинчика? Я решила, что взяла его случайно. А после того, как это случилось… Просто дельфины - они все. Дельфинариум. Судьба.

«Дельфин» - песня Ани Казачковой

Его дом – океан, его любовь – это жизнь.
Он не завидует птицам, стремящимся ввысь.
Его золото – солнце, его жемчуг – пена волн
Каждый прожитый день – словно розовый сон,
И можно плыть куда хочешь, только кто бы позвал…
Не осталось никого из тех, кто его ждал.
Его крик разрывает воды темных глубин,
Но никто не отвечает – он последний дельфин.
Ему нужен шторм, девятый вал
Его размажет о берег уродливых скал.
Тело смоет волной и утянет на дно.
Для чего нужна жизнь, если в ней нет никого?
И соль его слез забирает вода,
Никем невидимых капель любви и добра.
Ты не заметишь никогда, как плачет дельфин
Если ты одинок, то он просто – один.

0

24

«Люди шли и шли, с  утра и до вечера, сотни людей…»
Сострадание

Игорь Шапортов
Беда сплачивает людей. У Аленки перебывало очень много людей - все ее друзья из школы, учителя, с первого дня с нами женщина, социальный работник, которая очень нам помогает. Большое спасибо, низкий поклон им всем. Были такие люди… Приходили старушки, божьи одуванчики, просто сидели рядом, говорили, и все легче становилось.
В первое время старушки просто еду приносили. Кто блинчики сделал, кто пирожок– они от души помогали. Были еще люди, которые помогали материально. Самая большая помощь – от Михаила Черного, конечно. Большое спасибо ему за это. Но все деньги, которые давали для Алены, мы положили на специальный счет. Мы хотим найти самого лучшего пластического хирурга, который вернет ей лицо.

«Помощь пострадавшим в теракте»
Свыше 600 человек обратились в организацию СЭЛА, изъявив
желание помочь пострадавшим в теракте 1 июня в тель-авивском
"Дельфинариуме". Эти данные привела на вчерашнем заседании
комиссии Кнессета по алие и абсорбции генеральный директор
организации Рут Бар-Он. Она подчеркнула, что за последние
несколько лет такого наплыва добровольцев не наблюдалось.
Бар-Он сказала, что на сегодняшний день на счет помощи
пострадавшим в теракте в "Дельфинариуме", открытом СЭЛА,
переведено около 950 тысяч шекелей.
Copyright © 2000 Novonet

Триумф благотворительности

В воскресенье, 22 июля, по инициативе муниципалитета Тель-Авива-Яффо в «Гейхал ха-тарбут» состоялся благотворительный концерт «Цветы на ветру», на котором было собрано более миллиона шекелей для семей, пострадавших от теракта в «Дельфинариуме». В концерте приняли участие самые блестящие звезды израильской и русской эстрады: Дуду Фишер, Шломо Арци, Боаз Шараби, Евгений Шаповалов, Шошана Дамари и другие. Валерия Леонтьева привезли  на сцену прямо из аэропорта имени Бен-Гуриона. Его выступление заставило зал плакать.
Благотворительные концерты в пользу пострадавших от теракта состоялись также в Ришон ле-Ционе, Кфар-Сабе, Хайфе, Беэр-Шеве, Кирьят-Гате и других городах. В рамках концерта состоялась выставка-продажа картин, сбор от которой также был направлен в помощь семьям – жертвам теракта в Дельфинариуме.
Бизнесмен Михаил Черной лично пожертвовал на семьи пострадавших более 800 тысяч шекелей.

Лариса Гутман:
Было очень много сочувствия именно от простых людей. Особенно тронули люди, которые прошли войну, концлагеря, люди, которые несколько лет назад потеряли своих сыновей и дочерей. К нам до сих пор идут письма со всех стран мира. И государство помогает, чем может.

Ольга Тагильцева:
Когда мирно, когда нет таких потрясений - израильтяне ругаются, грызутся, но когда случается горе – они все вместе. У нас в доме было очень много людей. Я была в таком состоянии, что просто не могла запомнить всех. Я хочу сказать всем, кто был рядом со мной в эти дни – большое спасибо.

Наталья Панченко-Санникова:
Здесь люди очень отзывчивы. Я понимаю их, потому что такое здесь довольно часто случается. Все живут в такой обстановке, что это может случиться с каждым. И многие сразу же приходили, таксисты без денег возили… Здесь, конечно, очень много сочувствия. Чего я абсолютно не встретила на Украине.
На Украине близкие и друзья все очень переживали. А правительство – им абсолютно все равно. Из официальных лиц никого на похоронах не было.
Материальной помощи я ни от кого и не ждала, потому что они все там очень плохо живут, а моральной поддержки… От знакомых – было. Помогали мне преодолеть первые дни. От других людей – ничего.

Ирина Скляник:
С того момента, как это все случилось, и до сегодняшнего дня я вижу очень много сочувствия и сострадания со стороны очень многих людей, с которыми я даже не была знакома до этого. Они до сих пор приходят, звонят, пишут, маленькие дети присылают рисунки, нас приглашают на благотворительные концерты… СЭЛА и организация ЭЛУЛЬ организовали для нас поездки в Эйлат и на Мертвое море. Друзья Светы делают все, что только можно, чтобы помочь ей справиться с горем. Они практически не оставляют ее одну. Ей постоянно звонят, вытаскивают из дома, возят ее на прогулки на машине, потому что в транспорте она ездить боится. Ее просто балуют, я бы сказала. О Яэль (Юле) в ее школе собираются сделать уголок ее памяти, еще одну церемонию – на годовщину. О ней помнят.

Виктор Медведенко:
Я видел очень много сочувствия со стороны совершенно незнакомых людей. Я даже не предполагал, что такое возможно. В России такого просто нет. Там забыли бы на второй день после похорон. И на девять дней пришли бы только близкие родственники. Здесь все было совсем по-другому.

Аня Синичкина:
Я познакомилась с очень хорошими людьми, и мы очень сблизились после взрыва. Просто мы понимаем друг друга. Мы вместе плачем и смеемся. Мы как-то плакали человек семь сразу. И бывшие в теракте, и знакомые тех людей, которые там пострадали – было очень много хороших людей.
Но что касается помощи от государства... Всем, кто был в больнице, подарили дискмены и мобильники, а мне не подарили, потому что на третий день я ушла на похороны из больницы… Мелочь, конечно, но обидно. Вообще про меня откровенно забыли. Они не считают, что я достаточно пострадавшая: у меня один болт в ноге и одно ухо не слышит. Мне не нужны эти деньги, мне надо только здоровье. Но если подумать логически: почему всем раненым прислали три чека, а мне – только один? Я такая же пострадавшая, как и они.

Надежда Деренштейн:
Мало того, что приходили старые друзья, я со многими новыми людьми познакомилась. Я столько разных людей узнала, такие среди них есть интересные! Я познакомилась с человеком, с которым я сейчас встречаюсь, и он мне очень-очень нравится. Этот парень пришел навестить мою подругу, и так получилось, что мы понравились друг другу. Мне с ним хорошо. Надеюсь – это любовь, надеюсь - навсегда.

Катя Пелина:
Возле меня постоянно было очень много людей, и я даже немного уставала от такого внимания, потому что была еще очень слаба и находилась под действием лекарств. Но все равно, эта усталость была приятна – лучше, чем если бы со мной рядом никого не было.
Я помню, ко мне приезжали ребята из Хайфы, мои ровесники. Весь класс одной из хайфских школ приехал ко мне с огромным букетом роз!
Приходили пожилые люди из домов престарелых и искренне желали мне выздоровления, приносили буквально свои последние копейки, чтобы хоть как-то нам помочь.
А однажды пришел какой-то мужчина и принес чек от Михаила Черного. На двадцать тысяч шекелей. Я была просто в шоке: это все мне?!. Он говорит: «Я очень извиняюсь, мы на всех разделили, поэтому так мало…» Нам от мэрии Ришон-Лециона выделили машину, привозили еду. Абсолютно все наши проблемы решает город.

Бронислава Осадчая:
Очень много людей приходило и сейчас приходят. У Иры были друзья, очень близкие, которых я очень хорошо знала. У нас вообще дом был, как клуб. Она же училась в пяти минутах ходьбы от дома. У нас постоянно были дети. А после этого несчастья есть три таких мамы, которые не оставляют меня. И учителя из школы мне очень много внимания уделяют.

Виктор Комоздражников:
Первое время  было много сочувствия. Звонили, писали письма, приходили соболезнования… 
Но прошло три месяца – все стали забывать про это. После официального открытия памятника на месте трагедии – все утихло. Но я каждого первого числа все равно прихожу к памятнику.

Евгения Джанашвили:
Много сочувствия от людей было. Мои родственники не отходили от меня вообще все тридцать дней. И сейчас все время звонят, приходят, навещают. Я благодарна всем, кто побывал, конечно. Благодарна «Сэле». Там очень добрые и чуткие люди. Они не оставили без внимания не только меня, но и всех пострадавших. И со стороны государства оказали всем помощь. Но что они могут сделать? Они не возвратят мне сына. По сравнению с этой утратой, то, что они дают мне – это ерунда, это для меня не играет абсолютно никакой роли. Я ничего не хочу. Я хочу только своего сына. Но, увы… Это нереально.

Лилия Жуковская:
Люди шли и шли, с  утра и до вечера, сотни людей… Было столько народа, уму непостижимо. Мелькали передо мной люди, дети, студенты, израильтяне, русские, разные организации… Я всех и не запомнила. Это было вообще невозможно! Хорошо что у меня здесь была, с первого же дня одна израильтянка, Заава. Всю неделю траура она сидела у меня каждый день по двенадцать часов, не выходя из дома. Она встречала людей, говорила с ними, записывала, кто чем может помочь. Она сделала мне несколько альбомов с вырезками - на иврите, на русском. Я собираю все соболезнования, которые мне прислали и продолжают присылать. Я их складываю в пакетики… Приходят письма из Израиля, из Америки, вот недавно было три открытки из Англии… Дети присылают рисунки.
Меня одну не оставляют. Есть еще одна женщина, Рони, она мне устроила экскурсию по старому Яффо, показала его вечером… Настроение, конечно, такое, что ничего не хочется, но сидеть одной дома… Два с половиной года тому назад умер муж, а сейчас погибла дочка… Очень тяжело.

Ирина Блюм:
Было очень много сочувствия, моральной и материальной поддержки. А выделить кого-то я не могу, я тогда ничего не видела.

Максим Мальченко:
Больше всех мне запомнилась одна религиозная женщина из Бней-Брака. Она приходила в больницу. Она, действительно, когда пришла, как бы отдала всю душу.

Надежда, мама:
Мы сидели в больнице Ихилов в столовой, и вдруг приходит женщина. Она говорит: я искала мальчика, про которого прочитала в газете, и я хочу с ним поговорить и хочу помочь. Она так долго нас искала! Она была такая уставшая, такая измученная. Эта женщина, одинокая, у нее никого нет, сама живет в гостинице. И она дает нам конверт: извините, если что не так, мне так неудобно... Я потом открываю этот конверт – там тысяча шекелей. Я прямо разрыдалась! Представьте, какие это для нее деньги! Они нам тогда очень помогли. И она была так уверена: «Максим, у тебя все будет хорошо. У вас все будет прекрасно. Я вот чувствую. Я вижу твою семью. Тебя, твою маму, твоего папу. Я так рада, что с тобой познакомилась». Она нам как-то внушила, что все будет хорошо.
Самые первые позвонили старики из дома престарелых в Кфар-Сабе: «Мы сложились - кто сколько мог, скажите ваш счет, мы хотим перечислить деньги». Они нам несколько раз звонили: «Мы Максима ждем в гости».  Мы обязательно приедем, и Максим им сыграет на гитаре! Он только несколько дней дома. И еще предстоит операция.
И так просто люди приходили: знакомые, незнакомые. Тысячу звонков было! И на работе – я работаю на уборке  – все до единого ждали, когда я смогу вернуться. Никто не позвал другую женщину. Все до единого приехали к нам. Я даже не ждала. Кто я такая? Простая уборщица.  Хозяйка приехала: ты – не уборщица. Ты - наш друг и член семьи. Это было очень приятно.
Государству спасибо большое, нам сделали такие дорогостоящие операции, на обе ноги, по несколько часов они шли. Потом реабилитация в больнице Ихилов. Все это было оплачено. Потом месяц в гостинице в Бат-Яме…

0

25

"Вина и кровь"
Отношение к русскоязычной общине

«По данным Института Национального страхования , в результате террористических атак за последние десять лет погибли 62 репатрианта. Всего за это время погибли 398 граждан страны. Инвалидами стали 66 выходцев из СССР-СНГ (не считая пострадавших при взрыве в Дельфинариуме и последующих взрывах).
Сочувствие, высказанное коренными израильтянами репатриантам после теракта в «Дольфи» воспринимается многими русскоязычными израильтянами с определенной долей скепсиса. «У них это пройдет», - говорят они. Заместитель министра абсорбции соглашается с этой оценкой».
Лили Галили, «Ха-арец» («Эхо» от 9 июля 2001 года).

"Священные жертвы"
«…Это была во всех отношениях «русская неделя»: с утра до вечера СМИ занимались только одним: они торопливо наводили мосты между «русскими» и коренными израильтянами. Они ведь не спрашивают нас, чего мы хотим.  Может быть, нам хочется заткнуть уши, чтобы не слышать их официальных голосов, их топорных извинений в том, что, вот, понашивали наклеек, а «русские», оказывается, совсем другие, очень даже хорошие…
Но дело не так просто. В основе этого чисто израильского стремления что-то немедленно предпринять – вполне реальное чувство вины, а страшное событие возле «Дольфи-диско» действительно сотрясло все общество.
Эти две темы – вины и крови – были главными в том хаосе непереваренных мыслей и сверхтемпераментных чувств, которые обрушивали СМИ с утра до вечера на граждан страны. Возникало даже впечатление, что журналисты – совершенно по Фрейду – не хотят додумывать до конца, увиливают от необходимости в полный голос сказать правду.
Но для того, чтобы высказать ее, нужно, прежде всего, подвергнуть сомнению тактику сдержанности, объявленную правительством.
Враги выбирают наши самые слабые, плохо защищенные места. После посещения раненых в больнице «Ихилов» Шарон заявил, что в последнее время палестинцы пытались нанести удар по детям: несколько раз за последнее время машины со взрывчаткой были обнаружены и обезврежены возле школ. Поэтому направление удара не было неожиданностью для премьер-министра. На самом деле все составляющие трагедии были налицо: резко возросшая, не сдерживаемая контрмерами активность палестинских боевиков, их стремление погубить – как можно больше – израильских детей. Оставалось лишь определить место… И какое же место может быть лучше, чем дешевая олимовская танцплощадка на границе Яффо, на этом «заднем дворе» Тель-Авива?
Разумеется, «если бы знал, где упасть, соломку бы подстелил». И тем не менее, вероятность того, что жертвами политики сдержанности станут представители самых слабых, наименее защищенных слоев населения, была высока.
Чувство вины израильтян перед олим имеет вполне реальную подоплеку: «русская община стала главной жертвой политики, проводимой по принципу «чем хуже, тем лучше». Священные «жертвы мира»!
Но у Шарона – психология крестьянина и воина: он любит жизнь так, как она сама себя любит: как жизнь рода. Нужно сохранить род и его государство. Остальное – неважно. Шарон ведь и раненых детей посещал, как генерал посещает полковой госпиталь, восхищаясь стойкостью и мужеством этих маленьких «солдат» и вспоминая, как он сам много лет назад, получив первую рану, тоже попал сюда...
Выходит, только сейчас мы заработали право называться израильтянами. А десятки ранее погибших «русских» - недостаточно? А линча в Рамалле – не хватит?
Пройдет неделя – и все вернется на круги своя, и новые события, на которые так богат Израиль, вытяснят трагедию у «Дольфи» на задворки общественного сознания, а на задворках Тель-Авива будут по-прежнему играть олимовские дети. Но, может быть, где-то высоко-высоко приоткрылось окошко и некто всевидящий скользнул взглядом по этим задворкам, осветил их на мгновение своей высокой мыслью и отдал неслышное распоряжение…
(Александр Любинский, «Новости недели» от 7.7.2001 года Статья печатается в сокращении)

"Недоверие, скорее всего, возобновится":

«Трагедия в тель-авивском ночном клубе "Дольфи" вызвала повышенный интерес ведущих мировых средств массовой информации к русскоязычной общине Израиля. Фотографии погибших подростков появились на первых полосах таких известных газет, как "Бильд" и "Нью-Йорк таймс". 5 июня в программе международной службы Би-би-си "Мир сегодня" выступил глава информационно-аналитического центра "Макс дата мониторинг" (Тель-Авив) Евгений Чак. Ведущий программы особо подчеркнул то обстоятельство, что террорист взорвал себя в дискотеке, часто посещаемой подростками из бывшего СССР. "Считаете ли вы, что русскоязычные репатрианты чувствуют себя изолированными от израильского общества?" - спросил британский журналист. "Я не думаю, что можно говорить об изоляции, когда выходцы из России составляют пятую часть населения Израиля, - отметил Чак. - Сегодня это самая крупная община в стране, и ее влияние хорошо чувствуется в политике, промышленности и искусстве. Безусловно, есть некоторая отчужденность между выходцами из России и коренными израильтянами. Многие "русские" считают, что привезли с собой культурный багаж и стремятся сохранить его. Это явление можно заметить и в других странах, куда попадают эмигранты из России. На бытовом уровне можно услышать, как израильтяне требуют прекратить говорить по-русски в их присутствии, а на более высоком уровне они обвиняют выходцев из России в стремлении воссоздать российский образ жизни в еврейской стране. Я думаю, что израильтянам свойственна некая нетерпимость по отношению к тем, кто ведет себя иначе, чем они. Многие не готовы принять тот факт, что идея "плавильного котла" провалилась. За последние 11 лет "русские" в Израиле добились значительных успехов подчас не благодаря помощи израильтян, а вопреки их нежеланию содействовать репатриантам. Правда, в некоторых случаях идет речь об абсолютно законной борьбе - например, за рабочие места. На мой взгляд, когда жизнь вернется в свою колею после этого страшного теракта, недоверие между репатриантами из России и коренными израильтянами, скорее всего, появится вновь».
(11/06/2001-00:00) Copyright (c) 2000 Novonet

Галина Пелина:
Через две недели после теракта в Дельфинариуме у меня был очень неприятный инцидент в «маршрутке». В конце дороги в машине остались одни русские и с нами тринадцатилетний мальчик-израильтянин. Какие гадости он говорил, как он плевался на нас! Водитель-израильтянин никак на это не реагировал. А когда этот мальчик выходил из автобуса, на прощание сказал: «Жаль, что всех ваших детей не убили там!». Я была просто в шоке. Но знакомые мои израильтяне, узнав, какое горе у нас случилось, звонили, сопереживали, помогали мне.

Лариса Гутман:
Мне кажется, этот случай заставил израильтян немножко думать о репатриантах не как о людях низшего сорта. В тот день приходили к нам, как к семьям погибших солдат. Они считаются, как погибшие солдаты, потому что ребята были призывного возраста.

Наталья Панченко-Санникова:
Когда это все произошло, я не чувствовала никакой дискриминации. А сейчас про меня просто забыли. Я хочу немного – получить вид на жительства, или постоянную визу, чтобы в любой момент я бы смогла приехать в Израиль, прийти на то место, где погиб мой сын, встретиться с другими родителями погибших…

Евгения Джанашвили:
Это зависит от того, как человек себя поставит. У меня очень много знакомых израильтян, меня все они уважают и любят. Я у многих израильтян работала, в семьях, и они проявили к нам большое внимание в трудную минуту. Я им всем очень благодарна. С момента приезда я никогда не чувствовала себя новоприбывшей. Я чувствовала себя уверенно на этой земле. То же самое и мои дети. Про Рому вообще никто не думал, что он недавно в стране. В школе думали, что он тут родился. Он так красиво писал, и так литературно, так чисто говорил на иврите! Его очень любили.

0

26

«Бог не поселит его рядом с детьми, которых он убил»
Психология террориста

Террорист хвалит террориста

Германский государственный телеканал ARD покажет сегодня
вечером программу, в которой будет представлено письмо,
направленное от имени Арафата семье террориста Саида
аль-Хутари, взорвавшего себя в тель-авивском клубе «Дольфи». В
послании теракт назван «мужественным поступком, примером
героизма и самопожертвования». Речь идет о письме, переданном
родственникам погибшего исламиста послом Палестинской
автономии через несколько дней после теракта.
Наблюдатели отмечают, что во время встречи с министром
иностранных дел ФРГ Йошкой Фишером, спустя 12 часов после
взрыва в «Дольфи», глава ПА осудил этот теракт.
Помощники Арафата категорически опровергли информацию о
существовании такого письма.
                                                           NOVOSTY 04.08.2001

Виктор Медведенко:
Если их с детских лет учат умирать, учат, что они должны посвятить свою жизнь истреблению евреев - это промывание мозгов, конечно, дает результаты. Да, это фанатики в худшем смысле слова. Это крайнее проявление фанатизма. Я всегда сравнивал это с фашизмом.
Желание попасть в мусульманский Рай, где их ждут семьдесят две невесты - одна из причин, по какой они подрываются. На земле надо работать, общаться с людьми, как-то устраивать свою жизнь. А если у тебя большая семья, много братьев и сестер, мать с отцом зарабатывают мало, ты видишь эту нищету, и тебе все время говорят, что виноваты в этом – евреи, что если всех евреев убить, то будет все хорошо... Если промывают мозги с детства, то человек начинает в это верить. Он решает: зачем мучиться по жизни? Лучше я подорвусь! Во-первых, мои мучения сразу прекратятся, во-вторых, я попаду в Рай – и там у меня будут невесты и  все, что я хочу, в-третьих, моя семья будет обеспечена. Да еще и евреев убью. Шкурный интерес, ни больше, ни меньше.
И то, что он подошел к девочкам, говорит о том, что это был, по Фрейду, сексуально озабоченный человек. Видимо, он не пользовался успехом у женщин. И, наверное, испытывал ненависть к женскому полу вообще А по их вере, эти девочки, которых он убил, становятся его невестами.
Отец этого террориста сказал, что он гордится своим сыном, что будь у него двадцать сыновей, он бы всех послал на смерть. Когда у него спросили: но ведь это же были дети? Это же не солдаты, не взрослые люди? Он ответил: ну и что? Они бы через два-три года пошли бы в армию и стали бы убивать арабов.

Марк Рудин:
Это зверье. Страшно, что у них там много таких. И их сила в нашей слабости – наша демократия им на руку. 

Ирина Рудина:
У него в голове были семьдесят прекрасных наложниц, которые были ему обещаны в Раю. И он действительно в это верил. Его родителям было выплачено десять тысяч долларов. И потом, я думаю, его перед этим накачали наркотиками.

Полина Валис:
Я могу сказать про арабов, что с тех пор, как мы приехали, одиннадцать лет тому назад, они сильно изменились. Раньше у них были хоть какие-то ценности и хоть какая-то культура, а сейчас нет ничего. Сейчас они только растят террористов. Я не уверена, что они понимают, что делают и за что борются. Они только убивают, убивают и убивают. Не думаю, что они это делают ради веры. Они это делают, потому что это – их способ жизни. Они не ведут с нами войну, они просто ничего другого не умеют делать.

Мама Даниэля Шахмурова:
Мусульмане – отсталый народ. Как только эти люди рождаются – из них уже готовят убийц. И они считают, что совершив такой поступок, они попадают в Рай. Они же фанатики! Мы все-таки цивилизованный народ. Что бы мы ни говорили, как бы ни ненавидели их, мой ребенок никогда бы не пошел на убийство. И ни один еврейский ребенок не пошел бы на такое.

Раиса Непомнящая:
Я их всех ненавижу. Они все фанатики. Я считаю, что за убийство человека можно попасть только в Ад. Надо зверем быть вообще, чтобы убить невинного ребенка.
Конечно, он был фанатиком. Он был одурманен ненавистью к нам, евреям. Мне его не жаль. Он отнял жизни у наших детей, которых мы так любили! Он никогда не попадет в Рай, этого не может быть! Господь не должен этого допустить! Он не должен там находиться рядом с нашими детьми. Его место в Аду.
И я не понимаю его отца, который его отправил на смерть. Отца, который им гордится, который по телевизору заявил, что если бы у него было двадцать детей – он бы их всех туда послал. И я не понимаю мать, которая его родила. Как она могла позволить своему сыну пойти на такое преступление - отнять жизнь детей! Как она пережила смерть своего сына, я хотела бы знать!

Лариса Гутман:
У него, наверное, была единственная мысль: взорвать наших детей. Убить. О чем он мог еще думать? Что он вознесется к Аллаху? Столько религий – и все по-разному. Кто-то за злодейство поднимается к Богу, а у нас наоборот. Не знаю, мне трудно сказать. Но если Бог может забрать за такое в Рай… О чем тогда можно говорить?

Надежда Деренштейн:
Виноват сам этот человек, и люди, которые его окружали и воспитывали. Потому что, как маленького ребенка воспитывают, так он и растет. Если семья хорошая, нормальная, то и ребенок будет хорошим. Если в семье алкоголики и наркоманы –ребенок таким же вырастет. Потому что он не видит другого. И я не могу понять, что было у этого террориста в голове. Хотя очень хотелось бы знать, о чем он думал. Что идет убивать таких же, как он, и младше? Он попадет в самый страшный Ад. Надеюсь, что черти его жарят и режут …

Аня Синичкина:
Он шел, как робот, убивать - нас. Детей, не детей – ему все равно. Нам сказали врачи, когда брали анализы крови, что он еще был заражен желтухой. Причем не сам был болен, а ему именно ввели заразу эту. То есть они теперь не только взрывают нас, не только калечат болтами и железом, но и пытаются заразить всякими болезнями.
У нас всех брали анализы. У кого-то, кажется, желтуху нашли, но у нас с Надей, слава Богу, нет. Нам делали прививки.
Если бы им было больно, они бы своих детей не пускали бы взрывать нас. У них по двадцать детей – одним больше, одним меньше, какая разница. Я бы своего ребенка – за миллиарды, за Рай и за Ад, никогда в жизни не пустила бы убить кого-то, даже одного человека, не то что – взорваться.

Рита Абрамова:
Если бы этот террорист остался в живых… Я не люблю насилия, но такой ненависти я еще никогда и ни к кому не испытывала. Я бы медленно над ним издевалась. Когда он пришел на дискотеку и увидел ребят почти его возраста, которые смеются, у которых хорошее настроение… Я читала в газете, что он учился в университете. Я не знаю, как он мог учиться в университете и верить, что если он совершит взрыв, то попадет в Рай, где его ждут семьдесят две девственницы? Как в наше цивилизованное время можно быть таким тупым? Он, наверное, просто идиот!

Ольга Тагильцева:
Раньше я была интернационалисткой, я спокойно относилась к представителям всех национальностей. Мне без разницы было – палестинец, араб… Я не интересовалась политикой. А теперь я не могу так к ним относиться. Как я могу, если у меня еще будут дети, говорить им о том, что надо жить всем в мире? Как?!
Мне кажется, этот молодой человек ненависть к израильтянам впитал с молоком матери. У него ничего не было, кроме ненависти – ничего!  Я не верю в Рай и в Ад, потому что я атеистка. Но все равно, в Рай он попасть не мог. Как можно попасть в Рай, делая другим зло?

Максим Мальченко:
С какой-то стороны, мне этого самоубийцу даже жалко. Если бы мне с детства внушали, что если ты пойдешь и взорвешь себя вместе с евреями, то попадешь в Рай – я бы тоже мог это сделать.

Надежда Мальченко:
Мне, честно говоря, даже как-то жаль этого мальчика, террориста. Нет у меня к нему ни ненависти, ни презрения. Именно как к человеку. Мне просто обидно и больно за его отца. Как мог отец послать на верную гибель своего сына?
И еще гордится этим! Это такой фанатизм! В какой Рай он попадет, этот несчастный молодой человек?

Любовь Немировская:
Мы выросли в Туркмении, в стране мусульман. Я знаю, что у мусульман дети и старики – это святое. И если они уже пошли на такое – значит, они очень злы на нас. Я поражена ненавистью этого палестинца. Ведь это считается большим грехом – причинять насильственную смерть, особенно молодым людям. Я его даже человеком не считаю. О каком Рае можно говорить?

Ирина Скляник:
У этого исламского фанатика, который шел взрывать невинных детей, была ненависть ко всем евреям, которую он впитал с молоком матери. Корни их ненависти идут из глубины веков. Я не понимаю этого – как можно до такой степени ненавидеть! Его место – в Аду. Не может человек, которого и человеком трудно назвать, попасть в Рай за убийство и
самоубийство.

Иван Лупало:
Наверное, ему эту ненависть с самого детства прививали. Таким людям нет места на земле – их надо выселить куда-то в пустыню. Это не только моя обида за сына говорит - просто нет другого выхода. Раз они нормального языка не понимают, надо поступать с ними так же жестоко, как они с нами. Таким нет места в Раю – только в пекле. Столько жизней загубить!

Наталья Панченко-Санникова:
Я считаю, что у него в голове ничего не было. Это камикадзе, которого воспитывают с пеленок, что он должен быть убийцей. Эти люди с детства знают только одно – что им надо уничтожать израильтян. Религии у всех разные, но Бог у всех один. Я думаю, что убийца и самоубийца в Рай попасть не может. Его место – в Аду. И не может Бог поселить его рядом с нашими детьми, которых он убил. Не имеет он права находиться рядом.

Фаина Налимова:
Мать волчицы его родила! Он не человек! Он – от волка! Никогда он не попадет в Рай! Никогда! Он будет только в самом низу. На нем будут ездить! Не могу понять, откуда в человеке столько зла!

Фаина Дорфман:
Если маленьких детей воспитывают в духе ненависти, и это происходит на государственном уровне, то у такого государства нет будущего, потому что оно проглотит само себя.
После всего этого кошмара я ходила и у всех спрашивала: «А какой будет ответ нашего государства?». Когда поняла, что никакой, я была в шоке.

Анна Казачкова:
Они нас называют оккупантами, а себя – партизанами. Они говорят, что идут выполнять свой святой долг перед исламом. Их воспитывают с оружием в руках чуть ли не с семилетнего возраста. Они идут на самоубийство, чтобы убить евреев!
Это - фанатизм, примитивное мышление. Я читала, что они хотят, чтобы на земле  была только одна религия – ислам. Но это тоже своего рода политика. Они пошли на «русскую» дискотеку, чтобы напугать евреев из России, чтобы не укреплялась израильская армия, потому что много ребят из России там служат.

Виктор Комоздражников:
Я не думаю, что он хотел именно «русскую» дискотеку взорвать. Рядом есть дискотека «Пачо», израильская. Может, он просто ошибся.
За убийство детей и самого себя – попасть в Рай? Не может такого быть!

Игорь Шапортов:
По-моему, его чем-то накачали, и он не понимал, что делает. Потому что у нормального человека в такой момент срабатывает элементарный инстинкт самосохранения. Он был просто невменяем.  Никогда он не попадет в Рай! Он убил себя – это самый тяжкий грех в любой религии. И убил неповинных детей. Он попал в самый низ, в самое пекло.

Бронислава Осадчая:
Мне этого мальчика, палестинца, тоже жалко. Потому что его так научили. Это не вина его, а беда. Нам показывали эти сцены в Палестине, после взрыва… Женщина моего возраста, которая пляшет и радуется, что погибли наши дети – как такое возможно? Потому что с опытом приходит какое-то понимание, она же мать! А мальчишки – восьми-десятилетние – ну их так учат! Хорошего из них ничего не получится уже, конечно. Но если ему всю жизнь это внушали, что он должен будет убить себя – ведь это тоже своего рода принуждение. Разве ему погибать надо было? Красивый молодой парень. Жил бы, учился …

Катя Пелина:
Им обещают, что они после самоубийства попадают прямо в Рай за то, что ушли из жизни такими молодыми, да еще забрали с собой такое количество евреев. Но если на самом деле есть Рай и Бог, то они туда никогда не попадут.

0

27

"Политики и весь мир на это не ответили..."
Кто виноват?

Виктор Медведенко:
По большому счету, мне кажется, доля вины есть у всех. И у политиков, и, немного – у полиции – недосмотрели. И моя доля вины, может быть, тоже есть - что отпустил. И арабы виноваты. Об этом даже и говорить нечего. Доля вины есть у каждого.

Катя Пелина:
Во многом виноваты политики - в том, что они закрывают глаза на все происходящее, не стараются изменить хоть что-то. Если после всех этих взрывов они еще могут говорить с этими нелюдями! С ними просто не имеет смысла разговаривать, они не понимают ничего...

Евгения Джанашвили:
Кого я могу винить? Обстоятельства? Неправильную политику нашего государства? Кого винить? Если мы евреи и создали это государство, то нужно и беречь его. А будущее государства – это дети. Сколько у этих детей родилось бы детей! А у тех детей – сколько родилось бы еще детей! Ведь это нелепо, когда обрываются юные жизни. Просто обидно, что я не уберегла своего сына. Мне, наверное, нужно было проявить к нему больше строгости и не пускать никуда. Я никого не виню. Себя виню.

Лариса Гутман:
Все потеряли бдительность. А то, что мы даем палестинцам проходить на территорию Израиля и взрываться в публичных местах – это уже просто халатность. Нельзя им давать входить на нашу территорию! Мы же не ходим к ним, начиненные взрывчаткой с гвоздями! Взрывы палестинских самоубийц в автобусах и общественных местах - это стало в порядке вещей! Я считаю, это просто жуткая халатность правительства по отношению к народу.

Соня Шистик:
Виноваты арабы и мы – потому что мы ничего не делаем. Они постоянно нас взрывают, а мы не отвечаем.

Полина Валис:
Честно говоря, я думаю, что политики виноваты – Рабин и Барак. Когда я в субботу выходила гулять, видела, что сейчас почти везде стоят по несколько охранников. Я не думаю, что это сильно поможет, но это уже хоть что-то.
Рабин был виноват в наивности - он считал,  что с арабами можно договориться жить мирно. А Барак был виноват в том, что только и думал, как он будет выглядеть в глазах общественности. Мир его не очень-то волновал. А Шарон … Шарон виноват в том, что вызвал эту вспышку злобы. За его провокацию… Не надо было ему ходить на Храмовую гору. Потому что он знал, что будет. Пока они тихо сидели, это надо было так оставить. Шарон хотел показать, что евреи здесь хозяева, и арабы разозлились.
Не думаю, что Бог участвовал в этом зле. Бог не делает войну, ее делают люди. Бог не делает теракты, их делают арабы. Бог в этом не виноват.

Аня Синичкина:
Может кому-то покажется это странным, но самого взрывника я не виню. Я виню тех, кто с малых лет, практически с пеленок, вложил в него идею, что он должен будет в один момент умереть. Ему было все равно, кого взорвать – русских, израильтян – кого угодно. Он как компьютер, которому в память вложили, что он – убийца, он должен взорвать себя и как можно больше евреев.

Марк Рудин:
В какой-то степени государство виновно тоже. Много разгильдяйства. До трагедии на дискотеке было известно, что готовится ряд терактов, и никто не побеспокоился принять меры безопасности.

Виктор Комоздражников:
Виновато израильское правительство. Если бы они укрепили нормально границы, усилили безопасность граждан, то не случилось бы  того, что было.

Татьяна Кремень:
Государство я не могу винить. Но к террору надо относиться по-другому. Мы не должны быть такими гуманными, все прощать… Нельзя говорить такие вещи, я знаю, но и видеть, как нас уничтожают, тоже невозможно! Здесь нужна жесткая рука! Сколько уже можно терпеть?

Иван Лупало:
В том, что произошло, правительство мы не виним – мы можем его только благодарить за ту помощь, которую оно нам оказало. Хотя мы – граждане Украины, со стороны нашего родного правительства мы не видели ни крупицы помощи. Нет, во всем виноваты арабы. Если бы меня сейчас взяли в армию, я бы воевал с ними до последней капли крови - чтобы отомстить за всех детей, за весь народ, который так страдает из-за них. Я не прощу своего сына арабам.

Наталья Панченко-Санникова:
Возможно, я навлеку гнев израильского правительства, но мне кажется, они должны были отреагировать сразу, после первого же теракта, как это сделала Америка. Они не должны были давать им возможность еще и еще убивать. Хоть экономические санкции наложить. Или перекрыть все границы, как они потом это сделали. Отсутствие реакции привело к гибели многих и многих людей.

Надежда Деренштейн:
Виноваты арабы – что мы им сделали? Мы их взрывали? Они нас взрывают! Оставили бы они нас в покое, Израиль, нас, евреев – разве мы бы их трогали? Мы бы их бомбили? Зачем они нам нужны?

Рита Абрамова:
В первую очередь я виню израильских политиков, и вообще весь мир за то, что на это не ответили. Решили промолчать. Как можно молчать, когда погибло столько детей? Когда столько девушек и юношей лежат в больницах, в то время, как у всех детей летние каникулы? А в том, что случилось, нельзя никого винить. Как можно было это предотвратить?

Бронислава Осадчая:
Если захотеть, можно всегда найти виноватого. Я виню себя, надо было быть тверже и не пускать ее туда. Виню друзей, которые ее таскали за собой. Она только последние четыре месяца ходила на дискотеку, до этого она понятия не имела, что это такое. Друзья долго ее уговаривали, пока упросили пойти туда. Отец ее, первое, что сказал– это я виноват, потому что я вас притащил в Израиль. Вы не хотели ехать, а я вас притащил. Но это все ерунда.
Первое время я ко всем приставала – за что? Какой грех я совершила, что меня так наказали?
А кого винить за то, что люди погибли в пиццерии в Иерусалиме? Днем, среди бела дня? Кто виноват? Мама, у которой погибли дети, тоже может сказать: я виновата, что я их туда повела. Но это же не так.

0

28

«Чтоб они поняли, какое это горе...»
Месть

Игорь Шапортов:
Насчет мести нужно спрашивать у женщины, потому что то, что придумает одна женщина, не придумают семь мужчин. Это надо подумать. Если мать увидит, как ее ребенка разорвало на части… Если надо будет, я буду руками рвать их. Зубами. За то, что мое дите покалечили. Сколько они детей покалечили! Надо поймать какого-нибудь взрывника – и отдать его народу. Но это простые исполнители, головы которых забили какой-то ерундой. За этим стоят большие люди и большие деньги. Кто эти люди – мы не знаем. Они трусы, они просто трусы. И их надо ставить на место.

Анна Казачкова:
Я бы хотела, чтобы им отомстило наше правительство, мировое сообщество. Я ждала, что американцы за нас отомстят террористам. Думала, что теперь американцы должны нас понять и не призывать к сдержанности. Думала, что руки нашего правительства и армии теперь развязаны, и будет ответная реакция. Мы тут живем, и дети наши живут, а потому исламских фанатиков надо ставить на место, предотвращать теракты. Ведь после взрыва в Дольфи был еще взрыв в пиццерии в Иерусалиме, теракт в Америке…

Рита Абрамова:
Если бы я могла, я бы самого большого их лидера, главаря ХАМАСА или самого Арафата, который больше всех поддерживает убийства, особенно убийства детей - я бы два месяца его медленно-медленно потихоньку сжигала бы, чтобы он мучился и душевно, и физически. Чтобы он испытал муки всех ребят, которые погибли, и их родителей, и боль раненых… Многие дети, которые погибли, были единственными в семье. Я не представляю себе, как можно продолжать жизнь после такой потери.

Полина Валис:
Когда араб идет взрывать израильтян,  надо собрать всю его семью в какое-то место, и тоже взорвать. И пусть весь мир будет кричать, что это жестокость. Но ведь мир не интересует, что арабы делают с нами. Когда случился взрыв в Дольфи, написали, что у нас погибло девятнадцать человек, и даже не сказали, что это были дети, а когда несколько месяцев назад у них подросток погиб – один! – палестинцы такой шум на весь мир подняли, что этот бедный несчастный ребенок погиб от рук израильтян.

Виктор Комоздражников:
Я не знаю, как конкретно им отомстить, но у меня в душе до сих пор злость на каждого араба. На каждого человека, который думает плохо про израильтян и евреев. Если бы была возможность собрать всех арабов, я бы их выкинул в пустыню, и пускай они живут себе там. Или собрать их в одном месте и взорвать.

Татьяна Кремень:
Простить его я бы не смогла. Но и уничтожить его, если бы он мне попался, тоже не смогла бы. Есть сила, которая его накажет. Ему воздастся. Мой муж меня учил: «Зло порождает зло. Добро порождает добро».

Мама Даниэля Шахмурова:
Он мне рассказывал, что они с ребятами стояли на дороге, и мимо ехал араб на машине. И он сказал: я бы его убил. Он сказал, что если они хотят нас уничтожить, он пойдет в Газу, или еще куда-нибудь, и тоже будет их убивать.

Аня Синичкина:
Из-за того, что случилось – я их просто ненавижу. Такой ненависти я не испытывала никогда и ни к кому в жизни. Я готова… Я уверена, что я способна…
У нас в школе учатся и арабы. И недавно я чуть не сорвалась. Я просто знаю, что виноватой сочли бы меня, и решила не портить свою жизнь до конца. Хотя мне так хотелось сломать ему что-нибудь! Во-первых, потому, что он араб. Во-вторых, мы сидели на перемене, он подошел, и начал говорить на арабском. Я ему говорю: пошел вон! Он опять бормочет что-то по-арабски. Я ему опять: пошел вон! – говорю. И слово за слово… Пришла одна девчонка и говорит ему: а ну, беги отсюда! Быстро! Он убежал. Он мне говорит: за что ты на меня так злишься? Я ему: потому что я ненавижу арабов. А он мне: а я ненавижу русских! Я говорю: правильно, рано или поздно они вас всех перережут.
Когда у нас с сестрой японское телевидение брало интервью, мы предложили устроить им дискотеку, и взорвать ее. И если бы меня спросили – кого убивать, молодых или старых? – я бы сказала – всех! От младенцев до стариков.
Катя предложила такой план: сначала пусть идет пехота в Палестину, потом танки, чтобы это все сравнять с землей, потом все это залить бетоном, потом посыпать песком и сделать хороший пляж. Я с ней согласна полностью.

Бронислава Осадчая:
Я – реалист. Я понимаю, что я лично ничего им сделать не смогу. Но я бы хотела, чтобы им отомстили. Правда, я не знаю, кому. Тому, кто это сделал – ему уже все равно. Если бы я могла, я бы взяла в руки ружье и застрелила Бен-Ладена.  Но я же этого не могу. Убить ребенка у какой-нибудь матери? Если бы я знала, что это вернет мне моего ребенка, я бы, может быть, и решилась. Но поскольку это невозможно, то… Нет.
Было время, я всем говорила, да и сейчас говорю – у меня нет ненависти. Не потому, что я такая хорошая, или я всепрощенец, как Лев Толстой. У меня просто места нет ни для каких чувств. Всю мою душу занимает боль.

Ирина Скляник:
Мстить им – это дело политиков. Когда я слышу, что, наконец, начинают уничтожать тех, кто был замешан в организации терактов, в том числе и в Дельфинариуме , я испытываю чувство удовлетворения. К тому времени, когда выйдет эта книга, может быть, их будет уничтожено больше. Они должны погибнуть все – все организаторы этого чудовищного преступления - взрыва детей на дискотеке, и вообще, должны быть уничтожены все организаторы всех терактов, которые были совершены до и после этого.

Марк Рудин:
Палестинцы не заслуживают жалости. Даже женщины. Когда я видел по телевизору линч над двумя нашими ребятами – там стояли палестинские женщины,  у них были такие счастливые лица! Это просто уму непостижимо. Но что касается Арафата… Я бы пошел и взорвался вместе с ним. С ними невозможно жить. Я – за полное разделение, уж лучше потерять какую-то территорию, чем жить с ними бок о бок.

Полина Валис:
Я считаю, что те, кто учат и отправляют самоубийц – они самые главные. Их надо отыскать и убить всех, вместе с их семьями, потому что у арабов большие семьи. Те, которые посылают семнадцатилетнего пацана взрывать что-то – их надо взорвать самих. Потому что, я думаю, семнадцатилетний пацан ничего не соображает, он знает одно - нажать на кнопку.

Максим Мальченко:
Раньше не было никакого отношения. А теперь – в зависимости от настроения – я то ненавижу их, то равнодушен к ним. Что делать с теми, кто посылает террористов, не знаю, но мы, раненые, первого числа собрались и решили: собрать их всех на дискотеку и взорвать.

Наталья Панченко-Санникова:
Если бы я могла, я бы убила тех, кто посылает террористов. Если бы могла. Я знаю, что я не смогу этого сделать. Но я бы хотела. В Палестину меня не пустят, чтобы пойти и взорваться вместе с ними, да я так и не сделаю, потому что это – грех. Надо экономически перекрыть им дыхание. Уничтожить их - не насмерть, а немножко. Чтобы они помнили, что их тоже могут убить. Бить, но не добивать. Вот так. Пусть они понимают, что они причиняют боль, и за эту боль тоже нужно отвечать.

Лариса Гутман:
Мне казалось, что не я – страна отомстит за наших детей. Что какой-то ответ она даст. Но никакой реакции не последовало – одни разговоры, соболезнования очередные. А мстить... Этим детей наших не вернешь.

Евгения Джанашвили:
Это не в моих силах – отомстить. Если бы это было в моих силах, я бы уничтожила всех палестинцев одним разом. Они отнимают у нас самое дорогое, что у нас есть – жизнь наших детей. Что я могу сделать? Убить одного араба? Или удавить одну арабку, которую я увижу на улице? Мстить - это дело политиков. Я не могу взять в руки оружие и идти  убивать.

Ольга Тагильцева:
Я не тот человек, чтобы мстить. Я раньше могла на зло ответить добром. А теперь я ни плохого, ни хорошего не делаю. После того, что произошло с моей дочерью… Я всю жизнь помогала людям, могу – не могу – помогала, по мере возможности. Я плохого не делала. И теперь не буду. Но и хорошего тоже не стану делать.

Любовь Немировская:
Я по натуре человек не мстительный. Я всегда говорила, что нельзя на зло отвечать злом. Я всегда была против жестокости. Даже сейчас, когда у меня случилось такое горе с ребенком, я не могу ожесточиться. Но и простить не могу. Пусть каждая их мать поставит себя на наше место. Чтобы они поняли, какое это горе – потеря ребенка, умершего такой страшной смертью.

Катя Пелина:
Я раньше вообще не могла уснуть: лишь только закрывала глаза, мне в голову сразу лезли мысли, как отомстить арабам. Я целые планы составляла, и меня это ужасно пугало. Я видела картину: я приезжаю в Палестину с бомбой, выхожу из машины и все кидаются ко мне, потому что сразу видно, что я еврейка. И в этот момент я взрываюсь. Я прямо видела, как меня разрывает на части. Меня эти мысли пугали не на шутку, и я постаралась от них избавиться.
А иногда мне хочется их долго-долго бить, и чтобы их потом лечили, чтобы они прошли через все боли и муки, которые прошли мы. А иногда у меня возникает такая мысль, что не мне решать, что есть все-таки Бог, и Он их сам накажет.

0

29

"Как можно простить убийство детей?"
Прощение

Игорь Шапортов:
Их простить? Нет, никогда! Мы живем на Востоке. Слабых здесь не уважают. На Востоке всегда понимают только силу и деньги. Деньги им невозможно дать, потому что, чем больше им давать, тем больше они будут требовать. Поэтому – только сила. Остается – только стрелять. Другого варианта нет.

Рита Абрамова:
Я никогда не могла бы их простить. Я знаю, что в тот день, когда был взрыв в Дольфи – для них это был праздник.
В моем отделении есть дети арабы. Я на них смотрю, и я их просто ненавижу, несмотря на то, что они мне ничего не сделали. Может быть, они и не из семьи террориста. Но когда я думаю, что их брат, или дядя, или еще кто-то участвуют в демонстрациях, или планируют еще подобный взрыв –я их ненавижу. Я не могу слышать их речь, я не могу видеть их одежду…

Евгения Джанашвили:
Что значит – простить? Кого и за что прощать? Я человек миролюбивый и всегда говорила, даже когда были взрывы на Дизенгоф, на Аленби, - неужели люди не могут найти какое-то общее решение? Ведь земли хватит всем. И арабы могут тут жить, и евреи. Жизнь дается один раз, зачем же нужно ее обрывать? Зачем нужно убивать?

Марк Рудин:
Через две недели после смерти Симоны ко мне приехали два араба. С одним я работал первые полгода в Израиле, Симонка была еще маленькая, я приходил с ней на завод, и она ему очень понравилась. И вот, спустя столько лет, он нашел меня и, когда я открыл ему дверь, он плакал. Он сказал: «Прости меня за мой народ». Я просидел с ним три или четыре часа. Мне было не очень приятно, а с другой стороны – есть какая-то надежда, что среди них есть и люди.

Виктор Комоздражников:
Это невозможно простить. Как можно простить убийство детей? Ни в чем не повинных детей? Пятнадцати- восемнадцатилетних? Эти девчонки ведь ни в чем не виноваты, ни в какой политике. Этому нет прощения.

Ирина Скляник:
Я не прощу. Как можно простить, если у меня отняли самое дорогое, что у меня было – дочь? Нет, этого я им не прощу никогда.

Наталья Панченко-Санникова:
Наверное, как человек, я бы могла простить. Но как мать – нет. И когда Сережка был жив, я, конечно, знала, что взрывают, но почему-то думала, что нас это не коснется. Мы постоянно следим за тем, что происходит в Израиле, мы переживаем. То, что мы не граждане – какая разница. Мне жалко всех людей, которые здесь погибли от терактов.

Аня Синичкина:
Простить? Арабов? Никогда и ни за что в жизни. Какими хорошими они бы ни стали. Я не знаю, когда в Израиле был первый теракт, но за время моей жизни в Израиле – а я в здесь полтора года – я слышала столько!
До «Дольфи» я не так обращала на это внимание. Но после «Дольфи», когда я ощутила это на себе, я стала по-другому к этому относиться. Мне больно за тех людей, которые до сих пор теряют своих родных. За это убийцам нет прощения. Я могу простить всех, кроме арабов. Я думаю, любой человек на моем месте скажет то же самое - НИКОГДА!

0

30

«Их общество поощряет зверство»
Палестинский террор

"Сообщение о террористическом акте на набережной Тель-Авива, совершенное 1 июня и унесшем жизни девятнадцати израильтян, в ПА восприняли как долгожданную радостную весть.
Третьи сутки палестинское телевидение демонстрирует всему миру возглавляемые террористами в масках народные шествия в Газе, Рамалле, Шхеме. Участники демонстраций сжигают картонные макеты израильских автобусов с грубо намалеванными лицами взрослых и детей на бортах, бросают в костры флаги Израиля и США, палят в воздух из «калашниковых» и грозят сионистам «катюшами». Радио «Коль Фаластын» крутит бравурные марши вперемежку с антиизраильскими лозунгами.
Один из лидеров ХАМАСа Абдель Асиз Рантиси в интервью палестинскому радио заявил: «Операции, подобные взрыву в Тель-Аиве, являются неотъемлемым правом народа Палестины, у которого не остается никакой иной возможности, кроме террора против сионистского врага». (Вести, 3.06.01).

«По катарскому спутникову каналу «Аль-Джезира» поступило сообщение о том, что ответственность за теракт в дискотеке «Дольфи» взяла на себя террористическая группировка «Палестинская Хизбалла», осуществившая теракт в качестве «логического завершения курса военной подготовки» боевиков. Сразу же после теракта ответственность за него приняла на себя и экстремистская группировка «Исламский джихад», но позднее представители этой организации отказались от своего заявления. Руководство ХАМАСа также опубликовало заявление, в котором сказано, что Государство Израиль должно исчезнуть с карты мира, а его жителям придется «вернуться в страны исхода или погибнуть».
2 июня около 13 часов в министерство абсорбции по специально созданной после теракта «горячей линии» позвонил неизвестный, который заявил: «У вас еще будет много работы», после чего выругался по-арабски.
Председатель Палестинского законодательного совета Абу-Ала заявил, что любой удар по палестинцам приведет к «полномасштабному взрыву на Ближнем Востоке». Террориста-самоубийцу Абу-Ала охарактеризовал как «простого палестинца, который девять месяцев терпел все издевательства израильтян и не выдержал». ("Вести" 3.06.01)

Ольга Тагильцева:
Да, я слежу иногда за новостями, хотя мне очень тяжело это слушать и видеть. Я видела по телевизору, как все палестинцы поздравляли того отца, чей сын совершил теракт в Дольфи. Я считаю, что это ненормально.
Мы не можем родить десять детей, потому что просто не смогли бы поддержать их материально. А что они делают? Откуда они все это получают? Они живут за счет Израиля. Они рожают детей. Не работают, ничего не делают, только рожают. Для них одним ребенком больше, одним меньше… Для них это не проблема.

Рита Абрамова:
Когда я смотрю по телевизору на палестинцев на их митингах, я вижу, что это не борцы за освобождение Палестины, а люди, одурманенные религией. Как можно быть такими фанатиками и верить в такие глупости!

Полина Валис:
Я думаю, что арабы должны благодарить евреев за то, что они сюда приехали. Если бы здесь жили арабы, здесь бы ничего не было. Была бы еще одна примитивная страна – одни камни бы здесь были. Они не любят евреев потому, что евреи преуспевают. Они сами ничего такого не смогли бы сделать.
Все зависит от того, в каком обществе рос человек. Арабское общество поощряет зверство, которое заложено в человеке. Нас воспитывают так, чтобы оно уменьшалось.

Виктор Комоздражников:
Палестинцы радуются терактам потому, что их духовное руководство говорит, что это хорошо. Если бы им говорили обратное – не как сейчас: если вы убьете евреев, то попадете в рай - то они бы думали также. Они просто как стадо баранов: куда поведет их предводитель, туда и они пойдут.

Фаина Налимова:
Они же люди! Почему они занимаются такими делами? Почему они людей убивают? За что? За землю? Разве можно так? Можно мирно договориться, чтобы все это решить!

Наталья Панченко-Санникова:
Я слышала, что в ночь, когда погибли наши дети, палестинцы устроили праздник. Они кричали: смерть Израилю! Они еще пели и танцевали по этому поводу всю ночь. Я знаю, что они приветствуют теракты. Что можно на это сказать? Это такой народ. Мусульмане для нас – это вообще непонятный народ. Хотя, между ними, может быть, и есть хорошие люди. Мне даже приходилось встречаться с такими. Но у них воспитание и политика совершенно отличаются от политики и воспитания нормальных людей.

Виктор Медведенко:
Если с девяти-десяти лет мальчиков учат умирать, если их учат, что они должны посвятить свою жизнь истреблению евреев - ни больше, ни меньше! - это промывание мозгов, конечно, дает результаты. Да, это фанатики в худшем смысле этого слова. Это даже не религиозный фанатизм. Я всегда сравнивал это с фашизмом. Они не только не выражают сожаление, или соболезнование, по поводу того, что убили детей – они этому радуются. Следуя их логике, израильтяне должны на корню вырезать всех арабов. Но что получается: если, не дай Бог, погибнет арабский ребенок, в Израиле на официальном уровне всегда выражают и соболезнование, и сожаление об этом. Никогда я не слышал и не видел, чтобы израильтяне радовались убийству арабов – ни детей, ни взрослых - никого. Такого не было никогда, нет и не будет. В нас не воспитывают ненависть. В них – наоборот.

Катя Пелина:
Я ненавижу арабов. Они - нелюди. Их жалеть даже надо, потому что они безмозглые. Я считаю, что это большое стадо, в котором много паршивых овец. Единственно правильный выход – это война с ними. Потому что воевать рано или поздно придется. А так, методически уничтожая нас террором, им просто не с кем будет воевать. Нужно наконец остановить эти взрывы. Ведь раньше арабы как-то нас боялись. Нужно что-то делать, чтобы они боялись нас взрывать. Я хочу служить в армии и только в боевых частях. Не сидеть в кабинете с компьютером и бумажками, а идти и убивать тех, кто приносит нам смерть.

Бронислава Осадчая:
Я не представляю себе, как с этим можно бороться. Всех не перестреляешь, не убьешь. Останутся один-два, которые будут носить в своей душе ненависть к евреем, и когда-нибудь они все равно ответят. Поэтому я не вижу выхода из этого положения.

0

31

"Любить детей, а не отправлять их на убийство"
Пожелания палестинцам

Виктор Медведенко:
На открытии памятника я уже дал свой совет палестинцам. Но ведь палестинцы этого не услышат. А если и услышат, то не поймут. Вместо того, чтобы давать детям камни, им надо давать учебники, чтобы они больше знали. С народом – с обычным, простым народом – всегда можно разговаривать. И прийти к согласию. Но народ никогда не определяет политику государства.

Бронислава Осадчая:
Если палестинцы радуются, что погибли дети – разве с ними можно разговаривать?

Евгения Джанашвили:
Первым долгом надо сказать матерям: если бы они были, как мы, еврейские матери, то такого зла не происходило бы в жизни. Если бы они уделяли внимание своим детям, давали им любовь и доброту, то их дети не шли бы убивать наших детей.
Ведь все идет от семьи, от матери. Мать должна не только родить, но и воспитать своего ребенка. Если она воспитывает его в зле…
Мы прекрасно видим, как растут эти дети и чему они учатся в палестинских школах. О чем можно говорить? Через десять лет этот ребенок вырастет и тоже пойдет убивать наших детей. Я не вижу другого будущего у них.

Григорий Непомнящий:
Я бы арабам сказал: одумайтесь! Можно жить в мире и в дружбе! Надо только думать головой, а не слушать своих шейхов, которые ведут свои народы к крови и к смерти!

Соня Шистик:
Другим пострадавшим я бы не сказала, что все будет хорошо, потому что меня это бесит, когда мне говорят, что все будет хорошо. Потому что все не будет хорошо, и ничего не будет, как раньше.

Полина Валис:
Те арабы, кому здесь не нравится, должны уехать жить в другие страны, к своим братьям-арабам. А вообще, если бы они думали не о том, как отомстить евреям, а пошли учиться, это бы их продвинуло по жизни. Я думаю, их большая злость, оттого что они нищие и им нечего терять.

Виктор Комоздражников:
Я бы не мог бы дать им никакого совета, потому что они бы все равно бы ничего не поняли. Потому что они тупые, как бараны. Они просто-напросто ничего не поймут. Их всех надо собрать и выгнать к чертовой матери в пустыню.

Лариса Гутман:
Чтобы начали жить мирно, чтобы начали строить свою автономию, чтобы все силы бросили на восстановление своего хозяйства. В конце концов, есть столько мирных дел, чем можно заняться, а не воевать. И матерям – любить детей, а не отправлять их на смертоубийство. Мало того, что они сами погибают, они же убивают наших детей! А это уже двойной грех.

0

32

"Я очень боюсь за Израиль"
Будущее страны 

Виктор Медведенко:
Жить рядом с палестинцами невозможно. Они не могут принять, как это так: тысячи лет здесь была пустыня, а за какие-то пятьдесят лет люди создали здесь цветущую страну, уровень жизни в которой на порядок выше, чем в соседних странах: в Ливане, в Сирии, в Иордании и в Египте.
У них издавна существовали тоталитарные режимы. Они и сейчас существуют. Чтобы держать свой народ в повиновении, надо создать образ врага, иначе начинается недовольство в своих странах. Враг есть: зеленый, цветущий Израиль. А в Израиле живут евреи. Это нельзя терпеть. Иначе палестинскому руководству будет трудно справляться со своим народом. Это – основная причина, по которой они ненавидят нас.
Я уверен в том, что существование Палестинской Автономии, как таковой,  к миру не приведет. Люди, которых воспитывают в постоянной ненависти к евреям, не могут ни жить, ни думать, ни поступать иначе. Но прежде всего надо понять, что нас самих разделяет? Социальное, религиозное неравенство – прежде всего. Надо забыть об этих различиях. Никогда не говорить: вот вы русские, вы бухарские, вы ашкеназы, вы сефарды. Надо постоянно воспитывать детей – в духе единства. Неважно, кто ты, сколько ты зарабатываешь, откуда ты приехал, какой ты веры … Надо забыть о наших внутренних противоречиях и объединиться, иначе  мы не выживем. Иначе мы проиграем. Да и для израильских политиков в этом должна быть главная задача - не делить кабинеты и портфели, а объединяться.

Любовь Немировская:
Мне бы хотелось, чтобы человек воспринимал боль чужого, как свою собственную. Очень хочется надеяться, что в Израиле будет мир. Чтобы люди больше не боялись за своих детей. Я не хочу думать о плохом. Я хочу верить, что Израиль ждет мирное будущее.

Наталья Панченко-Санникова:
Мне бы, конечно, очень хотелось бы, чтобы Израиль выстоял. Мне нравится эта страна. Люди нравятся. Потому что, если бы не нравилось, мы бы не жили здесь так долго. Мы ведь могли поехать и в другую страну. А мой муж уже шесть лет тут сидит. Мне кажется, у Израиля хорошее будущее, но надо быть немного пожестче политикам и правительству. Сколько Израиль может это все терпеть? Если они не успокоят Палестину, то будет война.

Полина Валис:
Пять лет назад, при Рабине, была наивная надежда, что будет мир, и что будет все хорошо, и мы будем вместе в одной стране. Но сейчас мы видим, что это невозможно. Теракт в Дельфинариуме показал, что арабы, которые живут в Израиле, нас тоже предают.  Потому что я уверена, что этого палестинца кто-то на это место навел и рассказал, что там собирается молодежь, и он не просто так туда пришел. Это все это было спланировано. Я думаю, что навели на эту дискотеку арабы, которые живут в Яффо и в Иерусалиме. Простить их нельзя, это как простить нацистов.
У меня самой есть знакомая арабка. Но она христианка. Она не одобряет теракты. Арабы – граждане Израиля – считают, что Израиль очень плохо к ним относится, они не хотят, чтобы здесь было израильское государство.
Думаю, что у него будущего нет, и здесь будут жить арабы. Потому что у половины  израильтян двойное гражданство, и как только начнется война, все сразу отсюда уедут. Я думаю, что большинство людей захотят жить в такой стране, где они могут спокойно куда-то пойти или поехать на экскурсию, или просто, без боязни отправлять своих детей в школу на автобусе.

Виктор Комоздражников:
Все будет продолжаться так же, как и было раньше. Так было пятьдесят лет назад, так будет и впредь. Это невозможно остановить. Зла слишком много. Этому конца не будет.
Если бы я командовал израильской армией, я бы не выдержал, я бы стер с лица земли Палестинскую Автономию. Нечего делать – за четыре минуты – стереть их. Только жалко невинных людей - обычных, мирных жителей, которые ни к чему не причастны - к Хизбалле и прочим убийцам. Жить рядом с ними невозможно никак. Я недавно читал газету, и там один министр предложил: собрать вместе израильских арабов, которые поддерживают палестинцев, и выгнать их в Палестинскую Автономию. А тех евреев, которые живут на палестинской территории, в поселениях, переселить сюда. А те арабы, которые не захотят переезжать в Палестину – чтобы дали присягу Израилю, что они готовы служить ему, что они будут выполнять все  законы, что-то в этом роде. Что они не изменят Родине. Я думаю, что это – правильное решение. Лучше, чем постоянные перестрелки, которые ничего хорошего все равно не дают.

Светлана Губницкая:
С Израилем все будет хорошо. Нужно просто любить друг друга и свято относиться к своей стране.
Когда будут четко определены границы, тогда станет возможным сосуществование с палестинцами. Я приехала сюда. Меня пригласило государство – и я плачу сумасшедшие налоги, я работаю в поте лица. А арабы – они не вкладывают себя в эту землю, они здесь растут, наглеют, а наглость порождает чувство безнаказанности. И все это заложено с детства.

Ирина Скляник:
Мне страшно за будущее Израиля. Страшно за детей. Эти арабы плодятся, как кролики. А у нас такая крохотная страна… До того, как все это случилось, я все-таки верила или хотела верить, что здесь будет мир. А сейчас мне кажется, что будет война.

Марк Рудин:
По тому состоянию, которое есть сейчас – я не вижу будущего у этой страны. Потому что сами мы слишком колеблемся, потому что очень многое отдали в руки власти, которая – ни рыба, ни мясо. Очень больно за это. Когда мы приехали, мы застали еще процветающую страну, в которой мы очень хорошо себя чувствовали. Люди как-то влияли на политику и были теплее.

Лариса Гутман:
Не знаю. Мне кажется, будет катастрофа. Потому что мы не умеем защищать своих солдат, своих детей. Мы просто смотрим, плачем, и больше ничего не делаем. Переживаем очередной теракт и очередные жертвы. Мне кажется, никакого будущего, во всяком случае – хорошего – пока не предвидится. Каждый день теракты и каждый день новые жертвы – уходят из нашей жизни близкие люди – это же катастрофа. Нет уверенности в завтрашнем дне. Ты выходишь из дома и не знаешь, вернешься или нет, доедешь до работы или нет. Разве это жизнь? Это постоянный подсознательный страх. Садишься в автобус – и внутри какой-то страх. Заходишь в магазин – внутри тот же страх. Боишься скопления людей, общественных мест. Будем сидеть дома.
Как в любой семье родители беспокоятся о благополучии детей, так же и политики должны думать о своем народе.
Ну а если эти правители не обеспечивают безопасности своих граждан? Кто их защищает? Они же погибают совсем молодые! Надо принимать какие-то конкретные меры. Так жить нельзя. Я сегодня думала о том, что взрыв следует за взрывом. Если даже нет убитых, а есть только раненые –какая психологическая травма наносится всей нации! Это просто так не проходит, это остается в психике людей, в психике молодых людей. Как можно жить с этим? Это с годами обязательно проявится. Нация будет вырождаться. Нельзя так относиться к своему народу.

Бронислава Осадчая:
Я совершенно не разбираюсь в политике. У меня есть только эмоции. Мне просто обидно, когда о наших делах говорят походя. Как Бовин сказал в гостях у Познера, буквально за два дня до трагедии в Нью-Йорке. Он сидел такой вальяжный и сказал: «Да ну, не будет там никакой войны… Ну повзрывают они еще немного друг друга, постреляют еще немного друг в друга – тем все и кончится».

Аня Синичкина:
Надо просто поднять десять самолетов, и Палестины не будет через пять минут. Вместо того чтобы их отстреливать поодиночке, надо вывести с территорий наши войска, всех арабов собрать в одну кучу и взорвать.
Когда здесь была пустыня, им не нужна была эта земля. А когда Израиль создал здесь развитую страну, они вдруг поняли, что это их земля. Здесь какие-то их мечети стоят, святые места… Хотя я бы на эти их святые места плевала бы и не пожалела их вместе со всеми этими арабами.
Мы ненавидим их за то, что они ненавидят нас. Невозможно жить с ними рядом - из-за веры. Я вообще не знаю, зачем люди придумали веру. Войны постоянно происходят из-за веры и из-за денег.
Нам постоянно твердят, что будет конец света. Все думают, что это что-то упадет сверху, или еще что-то в этом роде… Я придумала другую версию: человечество уничтожит себя само. Перебьют друг друга. Из-за веры. Я не знаю, как смотрит на это Бог, но к этому идет.
Если Израиль будет вот так сидеть и молчать –а  этим хотят доказать, что «мы добрые, а арабы – злые»,  то Израиля через лет пять уже не будет, его сотрут с лица земли. Здесь опять будет пустыня, и будут тишина и спокойствие.
Надо, чтобы правительство заботилось не только о себе, и не только о деньгах. А подумало о людях, которым плохо и больно. Не только о погибших и пострадавших в Дольфи, но и о жертвах терактов в Иерусалиме, в Нетании – везде. Подумать, что можно сделать для этих людей. Потому что погибших не вернуть, и раны наши – душевные и физические  - не вылечить до конца.
Мне больше всего обидно, что это не первый и не последний взрыв. Это были не последние люди, которые погибли. Как Илюшина мама говорит: если наши дети должны были заплатить своей жизнью за мир в стране, то пусть это будут последние жертвы. Я думаю, что еще пару таких взрывов – и русские люди поднимутся и перережут палестинцев в Яффо. Просто из-за страха: если не нападем мы – то нападут на нас.

Надежда Деренштейн:
Это замкнутый круг. И это все тянется и будет продолжаться. Арабы всегда ненавидели нас. Здесь будет война. Я надеюсь, что я ошибаюсь. С ними рядом нельзя жить. Ни в коем случае! Они же психи, они же больные, их так воспитывают. Нормальный человек, здравомыслящий, с нормальной культурой, с хорошим воспитанием просто не сможет рядом с ними жить.
Если Израиль будет продолжать демонстрировать миру, какие мы хорошие, а арабы -такие гады, в итоге ни черта не останется. Еще несколько взрывов – один, второй, третий… Они не объявляют войны, они нас ломают изнутри. Как веник– сразу его не разломаешь. А по одной соломинке можно. Так и они нас  уничтожат, если Израиль будет молчать. Ну, двадцать-тридцать лет – и ничего не останется.

Фаина Дорфман:
Я очень боюсь за Израиль. Мусульмане протягивают свои щупальца везде, эта массовая религия охватила почти весь земной шар. Посмотрите, что они творят в Америке, во Франции, в Англии. И почему-то до сих пор им все сходит с рук. Сами же это вынянчили – и получили. Весь мир горит. И то, что происходит в Израиле – я из этого выхода не вижу. Во всем беспечность.

Рита Абрамова:
Мне кажется, с ними нельзя жить рядом. Вообще, как можно жить рядом с такими необразованными людьми, которые даже не знают букваря, не знают самых простых вещей? Как можно жить рядом с людьми, которые верят всякой религиозной глупости? Это просто примитивное общество. До взрыва я думала, что палестинцы ненавидят евреев потому, что евреи сюда пришли, завоевали эти территории и на них живут. Естественно, что палестинцы хотят эти территории обратно. Но теперь я вижу, что они борются не за землю. Они борются за то, что им сказал Коран. Там, наверное, написано, что неверных надо уничтожать. Их детей учат в школе, что евреи – враги, и их надо убивать. Нас не учат, что арабы – наши враги. Мы это учим из своего опыта.

Игорь Шапортов:
Палестинцы, которые радуются терактам - это не люди, это – звери. Жить надо отдельно от них. Пусть они живут где угодно, только не здесь. Потому что они не могут жить с нормальными людьми. Они так нас ненавидят наверное потому, что евреи смогли создать свое государство. Они смогли его поднять. Евреи здесь на песке вырастили сады, везде, где они живут– там деревья, цветы. А где живут арабы – одни камни. Потому что они лентяи, и ничего не хотят делать. Только плодятся, как крысы. Ненависть их к нам - это элементарная зависть. Евреи работают, и все делают для себя, а эти не хотят работать и живут плохо. Если нужно будет – голову положим. На данный момент – это наша земля, мы здесь живем. И если нам придется защищать эту землю – мы будем ее защищать.

Ольга Тагильцева:
Я понимаю, что палестинцы – они разные. Есть хорошие люди, и есть такие, которые все это совершают. Не знаю. Здесь особенная земля. Может быть, из-за этого они так бьются? Я лично так думаю. После того, как это случилось, я стала очень много читать. Я сейчас учу иврит в ульпане «Акива», и у нас там много лекций на эту тему, и о палестинцах, и обо всем… Я слушаю все это… и мне кажется, что это потому, что здесь такая земля. Или они хотят прийти на все готовое.

Любовь Немировская:
Можно ли жить рядом с палестинцами - это сложный политический вопрос. Я приехала из страны, где жило очень много наций, и там не было такого страха за завтрашний день, как здесь.

0

33

«Теперь я отсюда не уеду.»
Личное будущее

Ирина Скляник:
Уехать отсюда после всего, что случилось, мы бы не хотели. Да и как можно уехать и оставить здесь Юлечку – в земле, одну? Нет, свои дни мы уже будем доживать здесь, что бы ни было.

Виктор Медведенко:
Если раньше, до этой трагедии, я задумывался об отъезде потому, что мне и жене было тут тяжело, то теперь...
Мы жизнь прожили в России. Я скучал по лесам, по полям, по снегу… мысли об отъезде появлялись. Но я всегда спрашивал детей, и, прежде всего, Марьяну – не тяжело ли ей, не плохо ли ей, не хотят ли они уехать обратно. Они категорически были против, особенно Марьяна. Марьяна говорила, что ей здесь все нравится, и она никуда не хочет отсюда уезжать. Я говорил: ну вырастите, выучитесь, станете самостоятельными, большими,  и сами решите, где вам жить. А мы с мамой вас поднимем, выучим, вырастим, и, наверное, поедем умирать на родину. А теперь я скажу - и это ответ и шейху Насралле, и прочим, которые сказали: русские, убирайтесь домой! Так вот, они добились прямо обратного результата. Теперь меня отсюда ничем не вытащить. Я буду жить здесь и защищать эту страну, если придется. И если случится так, что Израиль потерпит поражение в этой войне (если случится вдруг такое), то последняя пядь земли, которую они возьмут будет – могила моей дочери в киббуце Гиват-Бренер.

Ольга Тагильцева:
Поначалу нам с Машуткой было тяжело, мы были вдвоем, у нее был нервный срыв, у меня… Мы планировали, что, может быть, и уедем. Но потом… Мы друг другу очень помогали, потом Машутка втянулась в эту жизнь, ей стало более-менее интересно. С Сашей мы встретились и познакомились, и я благодарю Бога, что это случилось. Мы здесь были всего два года, и как-то оставили эту мысль, чтобы уехать отсюда. А теперь я тем более никуда не поеду, потому что Машутка похоронена здесь, и я не могу оставить ее.
Я считаю, что если выучить язык, если ты - сильный человек, то и здесь ты всего добьешься. Все зависит только от самого человека.

Раиса Непомнящая:
Мы привезли сюда самое дорогое, что у нас было – наших детей. И вот теперь их у нас отняли…
Мне очень страшно за сына, он же у меня теперь один остался. Но Иришу мы не оставим. Мы не можем ее оставить одну - похороненной.

Полина Валис:
Мне никогда не приходила мысль отсюда сбежать, и не потому, что мне так дорога эта страна, а потому что я привыкла. Я здесь много прошла. И у меня здесь друзья израильтяне. Мне лично здесь хорошо.

Фрида Шахмурова:
До этого сын жил полгода в Америке, в Нью-Йорке – папа его там. Мы так и думали, что он там останется. Но он очень скучал. У него здесь остались друзья. Он не может их менять. А вот сейчас, после взрыва, мы его опять спросили: может, ты поедешь к папе? Там все-таки более безопасно? И он мне ответил: «Мама, ни за что. Я там буду в еще худшем состоянии, потому что каждый день буду думать – что здесь, с тобой».

Ирина Рудина:
Бежать некуда. С одной стороны, у нас есть боль за нашего ребенка, а с другой – она герой этой страны.

Соня Шистик:
Мама хочет отсюда уехать. Но я не думаю, что я смогу уехать и начать все сначала. Я и не хочу. Я приехала из Томска, когда мне было пять лет, а в Израиле мы уже десять лет. Здесь все друзья, и мне не хочется уезжать.

Наталья Панченко-Санникова:
Я уже не хочу отсюда никуда бежать, как ни странно. Когда я сюда возвращалась с Украины, после того, как похоронила ребенка, меня все отговаривали. А я говорила, что ребенка я уже потеряла, и мне больше нечего терять. Я все равно поеду. А там – будь что будет.

Бронислава Осадчая:
Мне незачем отсюда бежать. Вот если бы ради Иры – может быть, мне это и пришло в голову. Но теперь я отсюда никуда не уеду. Мой ребенок здесь. Может быть, я скажу сестре – забирай Андрюшу и уезжай. А за себя я не боюсь. Мне было страшно за себя, пока была жива Ирочка, потому что я знала, что я ей нужна.
Когда мы приехали, побыли здесь месяца два-три, и началась у ребенка ностальгия. Она месяца три ходила за мной и ныла: мама, давай уговорим папу вернуться. Я говорю: Ириша, ну куда? Квартиру продали, работы нету. Куда мы вернемся? А буквально за неделю до взрыва мы с куда-то ней шли вместе, и она мне сказала: мам, я просто счастлива, что мы здесь. Я себя не представляю ни в каком другом месте. Никуда я отсюда не уеду.

Катя Пелина:
Мне, конечно, страшно, что может что-то случиться с родителями, с братом – мне его страшно отпускать в армию. Но я не жалею, что сюда приехала. Еще задолго до взрыва я говорила на эту тему со своей подругой и сказала так: «Что бы ни произошло, я приехала в свою страну, и я здесь останусь».

Евгения Джанашвили:
Я потому сюда и приехала, что у нас было неспокойно. Там я ни в чем не нуждалась. Абсолютно. Ни материальных, ни бытовых проблем там у меня не было. У нас похищали в то время детей, была война с Абхазией, не было света, не было газа. Я боялась за судьбу своих детей. Оставила все и приехала с одним чемоданом.
С Израилем у меня связана жизнь моих детей, планы на будущее. Они большие патриоты Израиля. Рома очень любил Израиль. Они никогда не хотели покидать Израиль. Они любят эту землю. И вот, пожалуйста, что эта любовь сделала.

0

34

"Ее нет, а мне приходится жить..."
Жизнь по ту сторону

Ольга Тагильцева:
Я приехала ради Машутки. Чтобы у нее будущее было. А теперь…  После теракта в Дельфинариуме жизнь потеряла для меня всякое значение, она – как огромное шоссе с надписью «дорога в никуда». Я не знаю, как жить дальше без Маши. Я до сих пор не могу смириться, что Машутки нет. Мы порой с Сашей вечером сидим, и я говорю ему: знаешь, Саша, у меня такое чувство, что Машутка просто вышла и сейчас вернется.
Теперь я живу своим миром, своей семьей… и думаю о Машутке. Мы хотели с ней взять карту, ткнуть пальцем, и куда бы попали – туда бы и поехали, если бы, конечно, денежная возможность у нас была…
Я жалею, что у меня нет еще детей. Когда это случилось, я ждала ребенка, я была на первых неделях беременности. Но после трагедии тело не справилось со всеми переживаниями. И сейчас я даже не знаю, как можно думать о ребенке. Растить малыша, и каждый раз, смотря на него, видеть лицо Маши? Как я смогу воспитать его, как я смогу позволить ему выходить куда-то гулять? Но я надеюсь, что у меня еще будут дети, иначе моя жизнь закончится.
Я не знаю, как я буду жить. Сейчас я в таком положении, что меня как бы берут за руку и ведут. Я не осмысливаю, что со мной происходит. Несколько недель назад мы с друзьями сидели в кафе, и возле меня лопнул шарик. Я подскочила, как сумасшедшая, у меня была истерика. Я не хотела идти к психологу, думала, справлюсь сама, я всегда считала себя сильной женщиной. Но, видимо, придется. Мне трудно гулять по улице – в каждой девочке я вижу свою Машу. С этим самой справиться невозможно.
Я не знаю, что будет завтра. Я живу только сегодняшним днем. Если раньше мне звонили друзья и спрашивали: Оля, что ты будешь делать в конце недели? - я всегда могла им ответить.  Сейчас – нет.
Я всегда была сильной женщиной, я всегда сама принимала решения. Я никогда не выходила на улицу без помады на губах. Для Маши мама всегда должна была быть ухоженной, красивой, хорошо одетой. После того, как я осталась без Маши, я почувствовала себя старой, уставшей, разбитой. Но как-то сказала себе: Оля, возьми себя в руки. Пошла в магазин и купила красивую, модную одежду. Маша была бы поражена тем, как я выгляжу. Может, со временем я и приду в себя.

Анна Казачкова:
Я до сих пор не верю, что ее нет. На всю жизнь потерять этот Божий дар – своего ребенка… Я бы свою жизнь отдала, лишь бы она осталась жива. Но ее нет, а мне приходиться продолжать жить. Я все время нахожусь в горе и в депрессии. Даже Саша, сын, говорит, что без нее пусто дома. У нас две боли – боль оттого, что ее нет с нами, и боль оттого, что ее жизнь оборвалась в шестнадцать лет. Что она так и не выучится на дизайнера, что не отслужит в армии, что не выйдет замуж, что не родит детей. Она все говорила моей маме – своей бабушке – что хочет окончить университет и выйти замуж – по любви и за богатого. Так уж ей хотелось - всего! И любимая книга у нее была  «Все и побыстрее». Она действительно была всесторонне развита, и ей хотелось всего: и учиться в школе верховой езды, и плавать с дельфинами, и продолжать заниматься живописью, и начать изучать музыку. Она с девочкой из класса начала заниматься таэквондо, и у нее хорошо получалось. Она мечтала принять участие в международных соревнованиях. Она много о чем мечтала, много чего хотела, и она действительно стала раскрываться, повзрослела в последнее время. Она любила животных, у нее была кошка и собачка, а на прошлый день рождения она меня просила подарить ей змею. Последнее время она завела попугаев, и, уж не знаю каким образом, один попугай после ее похорон улетел через закрытое окно.   
Я хожу к врачу, и он прописывает мне таблетки, которые как-то помогают держаться, но все равно, я плачу каждый день. Но когда я встречаюсь с людьми, которые искренне верят, что ее душа жива, и напоминают мне об этом, о духовном, я тоже об этом вспоминаю, и зажигаю свечку, чтобы она видела, что о ней всегда помнят. А недавно мой друг принес электрическую свечку, и теперь она у нас в доме горит постоянно.
Я знаю, что надо жить, слава Богу, есть еще ребенок, и я должна заботиться о нем. Я стараюсь все делать для него. Мы сейчас живем на пожертвования, и я заказала для него мебель, вожу его в каньон, даю деньги на какие-то покупки.
Я хожу на все мероприятия, где говорится о детях из Дельфинариума. Я принимаю участие в митингах, на выставках, на концертах – я везде была.
Мы, группа родителей, через адвокатов готовимся подать в суд на Палестинскую Автономию за убийство наших детей. Я не думаю сейчас о деньгах. Я просто чувствую потребность встать грудью за Аню. Я должна сделать для нее все, что только в человеческих силах. Наш адвокат хочет потребовать ущерб за то, какими могли бы стать наши дети, чего могли бы достичь. Допустим, Анечка могла бы стать дизайнером, Ирочка Непомнящая – музыкантом, Марьяна Медведенко – компьютерным графиком… Сколько они смогли бы сделать, если бы их жизни не прервались так трагически и так до срока!
Я очень хотела продолжить работать врачом и даже уже успела поработать в больнице Ихилов, но тут произошла эта трагедия, и я не в силах пока что думать о работе. Хотя в больнице Асаф а-Рофе меня согласны взять на испытательный срок. Но у меня ухудшилась память, я стала быстро уставать, стала рассеянной… Я боюсь работать врачом. Врач должен быть активным. Я ведь хирург, работала в приемном покое, принимала больных после травм и аварий. Моя работа будет мне напоминать, что Аня до приемного покоя не доехала. Трудно объяснить это состояние. Я не хочу в это верить, и в то же время я знаю, что ее больше нет. У меня все время перед глазами – Дельфинарий, взрыв, как они падали, и ее личико – такое, каким я его видела в Абу-Кабире...
Когда Саши дома нет, я тоже стараюсь не быть дома одна, и придумываю себе занятия. А когда нечем заняться, я ухожу из дома, чтобы не быть там одной. Уже после ее смерти я поехала с другими пострадавшими во взрыве в Эйлат, куда так хотела поехать Анюта. Теперь я была там за нее, и привезла ей оттуда дельфинов, которых она так любила…

Максим Мальченко:
Родители сказали: все, выздоравливаешь – собираемся, уезжаем. Я им сразу сказал: я отсюда никуда не уеду!
На дискотеки не хожу, потому что мне физическое состояние не позволяет. Как я могу танцевать, если я нормально еще ходить не могу? Нельзя сказать, чтобы страха не было совсем, но я сейчас действительно больше к людям присматриваться, более осмотрительным стал.
Нарушилось очень много планов. Хотел заработать денег, пойти учиться. Теперь я не знаю, смогу ли это сделать, потому что так, как я работал, я уже работать не смогу. Я хотел содержать себя, чтобы не зависеть от родителей, чтобы не висеть у них на шее. Меня всегда угнетала мысль, что я прошу у них деньги.
Я уверен, что дискотеки «Дольфи» - той, которая была – там не будет. Я говорил с хозяином этой дискотеки, с Кириллом, и он сказал –– никогда в жизни! Если мы еще что-то и откроем, так это будет в другом месте, с другим названием, и не раньше, чем через год.
Мы здесь вообще туристы. Пока. После того, что случилось, я подал прошение в Министерство внутренних дел о том, чтобы здесь остаться. Моя просьба рассматривается.

Надежда Мальченко:
В первые дни, у нас была только одна мысль – побыстрее его на ноги поставить, чтобы он вышел из этого состояния. Чувство страха было велико. Я ему говорю: Максим! Вот мы заработаем деньги и уедем. А он – свое: это моя страна. Откуда в нем столько уверенности? Он вообще такой мальчик: я хочу – значит, я получу!
А сейчас все как-то успокоилось. И, наверное, человеку естественно ко всему привыкать. И на войне жизнь продолжается.
Конечно, чего-то боишься, все время оглядываешься в людных местах, как-то к людям приглядываешься. Но жить можно.

Соня Шистик:
Не могу никак смириться, что Жени больше нет. Мне кажется, что я позвоню ей – и она ко мне придет. Мне кажется, что она тоже в больнице, в отделении реабилитации, и не уходит оттуда, потому что у них в квартире на инвалидной коляске не развернешься. Мне кажется, что я ей позвоню, она скажет: я не могу домой поехать, и тогда я ей скажу: пойдем ко мне, и мы вместе поедем ко мне.
Я не знаю, пойду ли я вообще когда-нибудь на дискотеку. Даже просто так ночью на улицу выйти – мне страшно. В Дольфи я не пойду, не хочу. Вообще я не понимаю, почему там открывают новую дискотеку? Там не должны дискотеку открывать.
Я стала зависимой от всех. Я не могу сама ничего сделать почти что.
И это – хуже всего. Это мне очень мешает. Потому что кто-то все время должен быть со мной: родители, медсестры…

Виктор Комоздражников:
Я, конечно, слышал о том, что в Дольфи снова будет дискотека, но это все – чушь. Сам хозяин этой дискотеки не хочет открывать Дельфинариум, как был раньше… Я бы порог не переступил этого заведения. Что если там опять народ соберется – и вдруг опять объявится террорист?
Я боюсь ездить в автобусах. Я в автобусе с того самого дня ни разу не ездил. Вдруг там будет араб-самоубийца, и он взорвет автобус, и я взорвусь вместе с ним?

Татьяна Кремень, мать Диаза Нурманова:
Он все равно живет рядом со мной. Он жил здесь, он ходил по этой земле, и куда бы я ни шла, я ощущаю его присутствие. Я хочу верить в это. Знать, что Диаз где-то рядом и все наблюдает. Я смотрю на фотографии Диаза – он мне улыбается, будто живой.

Даниэль Шахмуров:
Раньше я о чем-то мечтал, а теперь – забыл.

Бэлла, сестра Даниэля:
До сих пор он находится под наблюдением психолога. До сих пор его мучают кошмары. У него бывают провалы в памяти, он очень ослабел, он как бы засыпает на месте. Ночами он один не спит – боится. Если мама спит в другой комнате, то он до пяти утра играет в плэйстэйшен, а потом идет и будит маму, чтобы она пошла спать в его комнату. Последняя его мечта была – стать ди-джеем. Он очень любит музыку и любит танцевать.

Фрида, мама Даниэля:
Я получила своего сына живым – это просто счастье! Бог мне его подарил!

Саша Казачков, брат Ани, 12 лет:
Сестра моя родная, любимая моя!
Тебя любить я буду
Всегда, всегда, всегда!
И нет, я не забуду
Тебя я никогда!
Все время знать мне больно,
Что ты уж не со мной,
Хочу, чтоб ты смеялась,
Жила и улыбалась,
И счастлива была.
Но нет, ты не со мною,
Любимая моя…

Бронислава Осадчая:
Я живу. Работаю. И думаю о Ире.
Мне предложили квартиру в Бат-Яме, но там нельзя держать животных. Не разрешают. Я – одинокий человек. Эта собака – хоть кто-то дышит в доме, когда я остаюсь ночью одна. Но мне помогают купить квартиру, и я сейчас занимаюсь ее поисками.
Ира была очень хорошей девочкой. Она любила маму и не стеснялась это показывать. И потом, Ирочка была очень красивая. Какая-то она была не совсем обычная, особая. Она солнечная была, и к ней очень тянулись все.

Раиса Непомнящая:
Я не могу примириться с тем, что ее нет. Я так хочу ее обнять, поцеловать… Я еще не полностью отдала ей материнскую любовь… Я бы все отдала, чтобы она была здесь, с нами… Она не должна была уходить так рано. Она должна была расти, взрослеть, а так она останется вечно молодой. Хоть бы она мне приснилась, чтобы я увидела ее лицо.
Я не люблю просыпаться рано утром, потому что знаю, что в это время она должна была вставать, собираться в школу, завтракать. И вот это чувство, что ее нет, меня убивает. Я уж не рада, что наступило утро, светит солнце и поют птицы.
Ириша мечтала, когда получит образование, поехать в Англию, потому что хотела в совершенстве знать английский язык. Она мне говорила, что есть такие программы, где дети живут в семьях и учатся в летних школах. Она хотела учиться в Тель-авивском университете. Хотела пойти в армию. Она писала в своем дневнике: «у меня есть одно заветное желание: я так хочу, чтобы во всем мире был мир, счастье и любовь, чтобы все были здоровы, чтобы мир процветал, чтобы все друг друга любили».
А сейчас… Жизнь как будто остановилась. Мы продолжаем жить в той же квартире, я так же каждое утро захожу в ее комнату, смотрю на ее увеличенный портрет, и говорю: доброе утро, доча! Она как будто мне улыбается с портрета.
Ее комната остается совершенно такой же, какой была при ней. Все так же лежат ее книжки в шкафу, ее игрушки, которые она так любила. Вот только увеличилось количество ее фотографий. И все время горит свеча.
Когда мне очень плохо, я открываю шкаф с ее вещами. Я беру ее одежду, и вдыхаю запах ее тела. И, конечно, плачу. Очень тяжело отцу, который ее так любил, он постоянно плачет. Он правильно говорит, что моет пол в ее комнате слезами.
Мы продолжаем жить, ходить на работу. Общаемся с родственниками и друзьями. Ходим на благотворительные концерты. Общение с другими родственниками погибших детей нам очень дорого, потому что мы понимаем друг друга, как никто.
По натуре я сильный человек, но это горе меня подкосило.
Для нас очень тяжела пятница. Мы каждое первое число обязательно ходим к памятнику возле Дольфи, и обязательно – на кладбище.
Там, на кладбище, когда я вижу ее умиротворенное лицо, мне становится легче, после общения с ней.
Ну что же, мы продолжаем жить. И помнить о ней. Она всегда в наших сердцах и в нашей памяти. До тех пор, пока стучат наши сердца, и не закроются наши глаза, мы будем ходить на ее могилу и к Дельфинариуму.
И еще мы хотим, чтобы люди не забыли о ней, о детях, погибших в этом теракте, даже когда нас не будет.
     
Ирина Блюм:
Почти четыре года мы были женаты. Мы познакомились через друзей. Я училась в институте, Ян работал. Мы хорошо жили, весело, у нас было много друзей. Ян очень хотел сюда приехать, прочно стать на ноги, чтобы ни от кого не зависеть. Он хотел обеспечить нас. Он говорил мне: «Я тебя привез в незнакомую страну, я должен позаботиться о тебе и о ребенке. Все у нас будет хорошо».
Я не думаю, что жизнь кончилась, потому что у меня остался ребенок. Мне надо жить ради него. Дочка постоянно спрашивает про папу. Она сейчас очень изменилась. Раньше была спокойная, я ее со всеми оставляла. А после смерти Яна, будто его энергия перешла к ней. Она стала буйная, даже детей обижала в садике, но воспитатели ее не трогали. Она очень тяжело это перенесла, потому что они очень любили друг друга. Ян жил своей дочкой. Первое время она кричала, сейчас немного успокоилась, но часто его вспоминает. Боль все равно не исчезнет. Уже ничего не вернешь, надо учиться жить дальше, ради детей, родных.
После того, что случилось, мы получили квартиру в Ришоне, куда и переехали с мамой и с дочкой. Сейчас я буду продолжать учебу, я еще не закончила курсы иврита. Потом, может быть, возьму компьютерные курсы.
Сначала я жалела, что мы сюда приехали. А потом я посчитала так: раз Ян так хотел, раз он привез нас сюда, значит, это наша страна. Я его здесь похоронила. И мы с ребенком тоже останемся здесь.

Катя Пелина:
Большую часть времени я провожу в реабилитационном центре: там мне растягивают мышцы, там я заново учусь ходить. Ноги очень сильно болят. Ко мне можно прикасаться только влажными руками или руками, смазанными кремом. Любое сухое прикосновение к любой части тела вызывает в ногах боль. Как электрический ток – будто меня к розетке подключили.

Галина, мама:
Врачи мне говорят: «Ничего страшного. Это все со временем посветлеет и зарастет». Но я думаю, что мы обязательно обратимся к хирургу-пластику. Это невозможно - оставить все в том виде, как сейчас. Ей же всего шестнадцать лет! Но нужно еще немножко подождать, пока восстановятся нервы на обеих ногах.

Фаина Дорфман:
Моя жизнь все еще наполнена ею. Я разбираю ее фотографии, вещи. Я не смирилась с ее смертью: я понимаю, что она умерла, но не могу этого принять. У меня это не укладывается в голове. Мне страшно, что будет через пять, десять лет. Я ее родила, когда мне было за тридцать.
Я не знаю, живу я или качусь по инерции. Я от кого-то услышала фразу: «Мы теперь смотрим на мир глазами наших детей». Но это не утешение. Это самообман. 

Лилия Жуковская:
Сейчас я живу заботами о памяти Марины. Собираю все статьи, кассеты, все, что касается ее памяти. А для себя смысла жизни нету, он потерян вместе с ней. Первое время я говорила, что не хочу жить. Но жизнь продолжается, и сын говорит: у тебя же есть я! Но сын – это сын, а дочь – это дочь. Все планы, что я строила, все, о чем мечтала, думала – все было связано с ней. Она намного младше сына. А теперь… Я живу только сегодняшним днем, и не знаю, что будет завтра.

Любовь Немировская:
Говорят, время проходит – человеку становится легче. Ничего подобного. Это рана, которая не исчезнет никогда – Раечка была моим единственным ребенком, смыслом моей жизни.
Для нас с Раечкой Израиль не был трамплином, как для некоторых людей. Мы с ней ехали сюда на постоянное место жительства. Она быстро выучила иврит, помогала подружкам, мечтала о своем блестящем будущем… Она собиралась стать экскурсоводом.
Я Раечку с двух лет воспитывала одна, она все время была со мной. Она была домашней девочкой, редко куда-то выходила. Когда мы приехали в Израиль, ей было всего восемь лет. Она росла очень скромной и тихой, что необычно для такой страны, как Израиль. И даже люди мне говорили, что надо бы ей быть посмелее. И я никогда не думала, что Раечка погибнет такой страшной смертью, от руки террориста, в возрасте всего пятнадцати лет…
Я переехала на новую квартиру, но это мало  помогает. Дети дают человеку силу и смысл жизни. Дом без детей – он пустой. Я даже специально купила кукол – Раечка их очень любила. А успокаиваю себя тем, что вяжу им чепчики, платьица… Я постоянно чувствую рядом с собой ее присутствие. И это дает мне силы жить дальше.
Моя мечта – родить еще одного ребенка. Конечно, мне уже тридцать девять, но я не представляю себе жизни без детей. Надо отдать должное Израилю – здесь все для них.

Евгения Джанашвили:
Я не нахожу никаких сил для жизни. Никуда не хожу. Я выхожу из дома, если только мне нужно куда-то по делам, а так – никуда не хочу. Мне кажется, как будто это не я, как будто это все – не со мной, как будто мое тело существует отдельно от меня. У меня такое ощущение, как будто я витаю где-то. Летаю… Я не знаю. Да, у меня есть старший сын. Его я, конечно, тоже очень люблю. Это старший сын, первый, и я очень много жизни на него положила - сил, энергии. Но младший – это другое.
Я никогда не смирюсь с этим горем. Рому никто не заменит. Я гордилась им. Он был способный мальчик. Его очень любили, и на работе, и в школе. У моего сына было очень много планов. Он хотел работать, хотел зарабатывать деньги, хотел купить машину… Он работал в зубоврачебной лаборатории. Его там хотели оставить. Первого декабря у Ромы день рождения. В тот злополучный день ему исполнилось ровно двадцать лет и шесть месяцев. После окончания колледжа он должен был пойти в армию. Когда он туда ездил, я постоянно боялась. Я ему говорила: ты через Яффо проезжаешь, а там полно арабов. Я всегда из-за этого нервничала, и так рада была - слава Богу, что он уже кончает эту школу!
Я вообще не представляю, как жить дальше без моего сына. Не знаю, как это все преодолевают другие. Никогда в жизни не думала, что со мной такое произойдет. Я пока не знаю, что будет завтра, не то, что через тысячу лет.

Любовь Лупало:
Сначала мы не думали возвращаться сюда. А потом столкнулись с большими проблемами – жить там очень тяжело. Там все напоминало о сыне. И мы решили вернуться. Думали, вернемся сюда – будет легче, меньше связанных с ним воспоминаний, а оказалось – нет, здесь у нас тоже все связано с ним. Мы до сих пор не можем смириться с тем, что его уже нет, что мы никогда его не обнимем. Он хотел выучиться на адвоката, для этого и зарабатывал деньги.
Теперь у нас только одна надежда: что дочка выйдет замуж и родит нам внуков. Может, они принесут успокоение.

Алла Налимова:
В первые дни после того, как это случилось, у меня было пусто в голове, я ни о чем не могла думать. Через две недели после похорон девочек мне предлагали курсы компьютера. Я согласилась сначала, а за день до начала позвонила и отказалась. Я сказала, что я не смогу, мне ничего в голову не лезет. Я была в тумане, не соображала ничего. Я все ждала – вот сейчас они войдут … Они ведь, бывало, уезжали на экскурсии, в лагерь от школы, ночевали у подружек, их по два-три дня не бывало дома. Мы первое время не чувствовали, что они погибли. Думали – сейчас они придут, с рюкзаками, веселые, уставшие, попросят у бабушки кушать, и все будет нормально...
Мне до сих пор к этому не привыкнуть. Но жизнь все-таки продолжается.
Я учу язык, компьютер, скоро пойду учиться на права – хочу купить машину, чтобы легче было ездить на кладбище к девочкам... На работе обещали дать ссуду на это.

Аня Синичкина:
После похорон Илюши я первые две с половиной недели ничего не ела. Я похудела на десять килограммов. Я только пила воду и курила. Ко мне постоянно приходили друзья. Когда я немножко смогла ходить, меня стали иногда забирать на машине… На полтора месяца я вообще пропала из дома. Мама меня потеряла. Она постоянно мне звонила. Я говорила: мама, я сегодня приду - и оставалась  ночевать у друзей. Потом Кирилл мне сказал: Аня, друзья – это друзья, а мама – это мама. Ей так же тяжело, как и тебе. Тогда я вернулась домой. С мамой мы иногда ругаемся, доходит иногда до слез. Но маму можно понять. Она тоже переживает. Она тоже очень любила Илюшу.
Теперь жизнь продолжается. Казалось бы, внешне все вернулось на круги своя. Но внутренне… Мне плохо без Илюши. У меня новые друзья – те, кто пережили взрыв. Мне легче с ними общаться, легче и смеяться, и плакать. Время от времени нам устраивают экскурсии, мы ездим вместе…
Я навещаю Илюшину маму. Поговорить с ней, побыть у него дома, в его комнате, потрогать вещи, которые он любил – как будто пообщаться с ним.
Илюша – для меня был всем. Он был не только моим парнем, не только любимым человеком, он был  моим лучшим другом. Мы рассказывали друг другу абсолютно все. Да, мы иногда ругались, но всегда мирились.
Я помню, как мы познакомились. Это случилось через две недели после того, как я приехала. Я вышла на улицу, мне было так плохо! Я сидела и плакала. Тут ко мне подбежал Рома. Рома был очень веселым. За полтора года я ни разу не видела Рому без улыбки, не видела его серьезным. Он, по-моему, даже улыбаться не умел – всегда смеялся. Рома ко мне подошел, потому что, я уже говорила, он был любитель девушек. И давай со мной смеяться. И я присоединилась к их компании. Илюша проводил меня до дома.
Потом я перелистывала свою записную книжку, вижу – у меня три номера Ильи. Я даже не знаю, какой из них кому принадлежит. Позвонила – и попала как раз к «тому» Илье. Я говорю: ты меня узнал? Он говорит: кто это? Я говорю: Аня. Минутное молчания. Просто он не ожидал, что я позвоню. И с этого дня мы были вместе полтора года. И ссорились, и мирились… В семейных отношениях без ссор не бывает. Мы планировали пожениться, снимать квартиру. Я поняла для себя, что это именно тот человек, который мне нужен. Так же, как он понял это для себя.
Я доверяла ему во всем. И знала точно, что он меня никогда не предаст.
Я всегда хотела стать ветеринаром. Я так люблю кошек и собак – просто ужасно! Но когда приехала сюда, я уже захотела стать или дизайнером, или компьютерным графиком. А учусь на бухгалтера…

Виктор Медведенко:
Марьяна была любимой дочкой. Я знаю, что не должен был так ее выделять, и жена меня за это ругала, но ничего не мог с собой поделать. Она самая упорная была, самая целеустремленная. Она умела ставить себе цели и добиваться своего. Очень хотела учиться, получить специальность. У младших такого нет. В последнее время она как-то очень сблизилась с Соней, брала ее с собой гулять, они много разговаривали. Думаю, что если бы не то, что случилось, она бы повлияла на Соню, заставила бы ее хотеть учиться.
Что будет дальше, мы не загадываем. Планов сейчас – никаких. Долгосрочных прогнозов я не делаю, просто боюсь сглазить. То, что сейчас происходит в Израиле, внушает мало надежд на хорошее. Надо воспитывать детей. Нам самим с женой для себя не надо ничего. Получать от жизни удовольствие – я просто не могу сейчас. Не могу ничему радоваться. Ощущение такое, что внутри все выгорело. Там пусто.
Дети есть. Но радости в жизни – нет.

Шарон Чернин:
Марьяну и Аню я знал очень хорошо, они были хорошие подружки и постоянно крутились вместе. Я часто сидел на уроках с Марьяной, мы с ней разговаривали обо всем. Часто - о психологии и о жизни. С Марьянкой я часто гулял. Мы встречались около месяца. Я ее любил.
Нам было интересно вместе. Мы вместе бывали на школьных дискотеках. Нам нравилось там танцевать. Она танцевала прекрасно. Медленные танцы – это то, что она любила, и то, что я любил. И, когда я танцевал с нею, это просто кружило голову, особенно, когда я смотрел в ее глаза.
Я только однажды ее поцеловал. Она почему-то боялась этого. Вот только когда танцевали в последний раз, мы поцеловались. Она сама потянулась… И это было у нас единственный и последний раз.
Двадцать девятого мая я видел ее в последний раз живой. В этот день она куда-то спешила, и мы с ней даже не успели поболтать. Я не знал, что она пошла на эту дискотеку. Она не любит такие места. Она никуда не ходила, постоянно сидела дома - училась, училась, училась.
В ту ночь мне позвонила знакомая и сказала, что погибли Анна Казачкова и Марианна Медведенко. Когда я это услышал – я просто упал. У меня был шок. Я не мог встать. Я не мог себе представить, что я ее - их - больше никогда не увижу.
Я не находил в ней ни одной плохой черточки. Когда любишь человека, любишь его за то, какой он есть. Я любил Марьяну именно такой, какой она была.

Наталья Панченко-Санникова:
Работать я пока не могу. У меня вдруг сразу все болезни обнаружились. И нерв зажался, и диски повыскакивали… Как мне объяснили, это все произошло на нервной почве.
Привыкнуть к тому, что его нет, я не могу. От одной мысли у меня начинают трястись руки-ноги, голова не соображает. Это был мой самый лучший друг, с самого его рождения. И вообще – самый близкий человек.
Сергею было четыре годика, когда мой первый муж погиб. Я потом семь лет замуж не выходила, одна была с ним. Ничем это не возместить. Ничем и никогда. Остается только смотреть на его фотографии, слушать его голос на автоответчике… Его мобильный телефон мне отдали в больнице. Я им и пользуюсь. У него написано на автоответчике: "Меня нет нигде, позвоните позже. Вы попали к Сергею".
В его телефоне, если я звоню, у него высвечивается картинка - два переплетенных сердца. Это мое сердце и его сердце. Я и памятник ему сделала в виде сердца.
В отличие от меня, они с мужем хотели остаться здесь, но такой возможности не было. Кто нас здесь оставит? На каком основании? Сергей говорил: я бы пошел или в армию, или в полицию, чтобы служить на благо Израиля.
Хотя он и Украину не забывал. Он говорил: я буду и там, и там...
И если у меня родится еще один ребенок, я не назову его Сергеем. У меня Сергей должен быть один. Он останется примером для моего будущего ребенка. Если у меня родится еще один ребенок, я всегда буду с ним говорить о его старшем брате. Я не слишком суеверна, но даже ради сохранения имени своего сына – я должна знать, что у меня - один Сергей.
Но я не уверена, что у меня будет еще ребенок. И очень страшно жить просто для себя. Понимать, что ты по-настоящему  уже никому не нужен, никто не назовет тебя мамой.
Меня спасла одна книга «Беседы с прорицательницей Вангой».
И я ее раза три перечитала, там даже страницы начали выпадать. Я поняла, что есть другой мир, другая жизнь. Что возможно общение с усопшими. Именно в это я и верю, именно этим я и живу.
Я так и не примирилась с его смертью. Для меня это невозможно. Как бы я ни прощала в душе всех и все, но примириться с тем, что его нет – это смертный грех. Скорее я это приму, как долгое ожидание. И буду надеяться на встречу в будущем. Как будто он уехал.

Игорь Шапортов:
Мы приехали сюда жить, у нас появился круг друзей. Мы думали отправить ребенка во Францию. То есть хотели жить нормальной жизнью.
А сейчас мы живем в больнице.
В тот день, когда произошел взрыв, на том дне жизнь и застопорилась.
Моя жена гораздо сильнее меня. Были такие моменты, когда уже просто опускались руки. У меня были такие мысли, что уж лучше бы она умерла, чем так мучиться. Потому что она пережила такие вещи, что страшно становится, когда об этом думаешь. Когда ей вливали по три литра физраствора, когда у нее уже вен не было, и ей было больно, но она уже не могла сопротивляться - только плакала. Причем плакала не навзрыд, а просто слезы текли… На это было страшно смотреть.
Сейчас, когда я смотрю на нее и вижу, как ей лучше становится,  я живу надеждой, что все будет хорошо. Хоть какая она ни стала, она наша. И мы будем делать все, чтобы ей стало еще лучше.

Ирина Шапортова:
Она начала говорить некоторые слова. Пытается стоять при нашей поддержке. По выходным мы забираем ее домой, но сколько ей еще предстоит провести в этом реабилитационном центре – я не знаю. Может, год, а может, и полтора. Ей предстоит долгая и упорная реабилитация. Алена перенесла уже три операции глаз, но левый все равно не видит. И врачи пока ничего не обещают.

Люди Кастаньяда:
После того, что случилось, я не могла оставаться в этой квартире. Мы переехали на другую квартиру. Я живу, но… Я до сих пор не верю в то, что случилось. Не верю, что ее нет. Я все жду, когда она вернется. Мне кажется, что она вот-вот придет.

Ирина Шапортова:
Люди Кастаньяда, мама Катрин, все время приходит к нам, навещает Аленку, дарит ей подарки… Недавно принесла наручные часики с изображением двух дельфинов. Говорит: я увидела и не могла не купить… Я чувствую, как ей тяжело видеть Алену, она без конца плачет и вспоминает свою дочку. Но что мы можем сделать? Чем мы можем ей помочь? Мы же не виноваты, что наша дочь выжила, а ее – нет…
Ее маленький сын, ему три с половиной года, он ходит в садик, так кто-то ему сказал, или он сам додумался – что он виноват в том, что сестра погибла. Он говорит, что не хочет жить, что хочет к ней на небо. Это - большая трагедия...

Марина Березовская:
Я надеюсь, что я смогу, мне это необходимо, научиться жить опять. Потому что если это такая жизнь, как сейчас, то…
Даже если возникает какое-то живое чувство –например, когда я слушаю классическую музыку, то я моментально себя одергиваю – как ты можешь радоваться, когда ее нет? Петя кричит по ночам, вскакивает, куда-то бежит…
Я была у психолога. И она мне сказала: «У вас классическая депрессия. Из этого состояния надо выходить, потому что это кончается суицидом. Все полицейские, которые были в оцеплении возле места теракта, они и по сей день получают помощь».

Ирина Скляник:
Я продолжаю жить. Но мне очень плохо. Недавно наши друзья из Америки прислали нам видеокассету, которую они сняли в прошлом году здесь, в Израиле. Там, конечно, есть и Юлечка. Решиться посмотреть эту кассету я не могу. Юлечка все мечтала поехать в Америку, и мы хотели на каникулы туда ее отправить. Не вышло…
Я уволилась с работы. Я одиннадцать лет работала сиделкой в доме престарелых. Но после того, как это случилось, я не смогла продолжать там работать. Я смотрела на стариков, и все время думала – как это несправедливо, что они, такие старые, еще живы, а моя дочь, такая молодая, умерла. Я даже злилась на них, хотя и понимала, что они в этом не виноваты. И я поняла, что надо уходить.
Теперь я решила заняться собой, самообразованием и семьей. Я пошла на курсы вождения – чтобы иметь возможность самой поехать к Дельфинариуму или на кладбище, в любую минуту, когда я почувствую, что мне это необходимо. Я стала учить английский – для себя, надо же чем-то занять мозги. Я хожу к психологу - целенаправленно, чтобы после бесед с ним поехать к Дельфинариуму и постоять на том месте, где они были убиты. Я там прибираю, приношу свежие цветочки, зажигаю свечки, встречаюсь с другими родителями погибших, разговариваю с ними. Раньше я не была с ними знакома, а теперь мы – как одна большая семья, у всех общее горе, и мы понимаем друг друга.
Дома у нас теперь тихо, особенно тоскливо по пятницам и субботам. Никто не ругается из-за вещей, не слышно смеха, и вообще, мы редко куда-то ходим в эти дни.
Светочка – это теперь моя единственная надежда на будущее. Будем ждать внуков от Светочки. Это – единственное, что нам осталось.

Света Скляник:
Мне очень плохо без нее. Мне без нее скучно жить. Теперь мне не хочется носить все эти вещи, из-за которых мы ругались. Если бы я могла что-то у нее попросить, то только одно: чтобы она вернулась. Мне больше ничего не нужно. Но я знаю, что это невозможно.
Как она плакала, когда я ушла в армию и не была дома две недели! Она звонила мне каждый день и плакала в трубку. А теперь сама оставила меня на всю жизнь. Как она могла так сделать!
А иногда я думаю, что хорошо, что она умерла, и не видит, что происходит в этом дурацком мире. Я часто с ней разговариваю. И верю, что она слышит меня. Я люблю маму и папу, но они взрослые, и они не так все понимают, как понимала Юля. Мы делились с ней абсолютно всем. С ней была связана вся моя жизнь, она была не только моей младшей сестрой, она была моей лучшей подружкой.
Помню, как мы сидели на балконе, свесив ноги через прутья вниз, и смотрели на облака – они ведь бывают разных форм, и мы искали, на кого или что эти облака похожи.
В субботу утром мы иногда готовили маме завтрак – варили макароны, или рис… Мама уставшая, хотела хоть в субботу выспаться за всю неделю, но мы приходили к ней – вставай мама, уже завтрак готов! И мама шла, с полузакрытыми глазами, кушать наш завтрак – мы же так старались!
Я хочу стать бухгалтером, а Юля хотела стать детским врачом. Она очень любила маленьких детей, любила возиться с ними, играть, и дети ее любили.
Мы с ней часто мечтали о будущем, и я говорила: ты будешь самой лучшей в мире тетушкой, а она мне говорила: ты будешь самой лучшей в мире тетушкой. Мы мечтали о том, как будем ездить со своими детьми вместе в каньоны, ходить в кафе «Капульски», кататься на машинах…
Когда у меня будет дочка, я обязательно назову ее Яэль, в честь сестры. Не первую – первую нельзя, но вторую. И обязательно буду рассказывать своим детям, какая у них могла бы быть тетушка. Я буду рассказывать своим детям о своей любимой сестре, какой она была. Смеющейся, солнечной и красивой.

Марк Рудин:
Я так и не примирился с ее смертью. Каждое утро встаю и думаю, что это неправда. Я пока не вижу никакого будущего для себя. Я стараюсь внешне себя держать, но внутри, конечно, очень тяжело. Просто пока нет цели – для кого жить. Вообще, я загрузил себя так, чтобы как можно меньше свободного времени оставалось, лишь бы не находиться дома, наедине с самим собой Когда я на работе, не хочу, чтобы все видели и знали, что происходит у меня внутри. Это все выхлестывается только вечером дома. Слабость, слезы – это когда никто не видит.
Я сейчас совсем не боюсь смерти, у меня совсем пропало чувство опасности. Но я слежу за своим здоровьем, потому что не хочу на старости лет остаться инвалидом – вот этого я боюсь. Я хожу в клуб кантри, занимаюсь спортом, медитациями – всем тем, что требует жизнь.
Почти каждый день мне звонят, а по пятницам ко мне по-прежнему приходят подружки Симоны. И я их угощаю ужином, мне доставляет удовольствие для них готовить и их кормить, а потом мы идем – раньше шли - в больницу к Рите. Теперь не ходим, потому что Рита выписалась оттуда.
Недавно у меня был день рождения, они пришли с букетами цветов, с подарками. Было очень приятно. С одной стороны тяжело, а с другой - я смотрю на этих девочек, как на продолжение Симоны.
Наша Симона очень любила путешествовать, и мы, несмотря на материальное положение, стремились показать ей мир. За свою короткую жизнь она успела побывать в Англии, Греции, Турции, Кении, Дании, Швейцарии, на ее родине в Литве. В Кении ей очень жалко было нищих негритят и, когда у нас закончились конфеты, которые мы им раздавали, она чуть ли не плакала. Она очень добрая девочка была, всегда много тратила на друзей, на общие дела.
Еще у нее очень большая тяга была к пожилым людям. Она не могла равнодушно пройти мимо стариков, могла выслушивать их часами. Видимо, предчувствовала, что никогда не будет старой.
Что бы я ни делал, чем бы ни занимался – Симона всегда со мной. В нашей семье я был «аидише мама», я больше возился с ней, я учил ее всему. И поэтому мне невозможно ни свыкнуться, ни примириться с ее потерей. Каждый день идешь по улице - и вдруг видишь девушку с цветом волос, какой был у Симоны, кофточку, которая у нее была…
Шесть лет до этого я жил в разводе, и даже не помышлял о том, чтобы сблизиться с какой-нибудь женщиной, пока не выйдет замуж Симона. Она была моей Главной Женщиной.
Теперь я подумываю об этом – чтобы не быть одному. Уж очень это тяжко, хоть я и не подаю вида. Но другого ребенка… Нет, Симона была одна.

Ирина, мама:
Нельзя, чтобы тебя все время жалели – людям это быстро надоедает, какими бы добрыми они ни были. Мне очень тяжело видеть подружек Симоны. 
Когда я разговариваю со своей дочкой на могиле, я говорю: «Вот еще немного на этой земле подрыгаюсь и приду к тебе». Это то, что меня еще держит в руках и успокаивает. Что будет дальше, я не знаю.

Бронислава Осадчая:
У меня постоянно такое ощущение, что она стоит у меня за спиной и видит все, что я делаю, что говорю и о чем думаю. Это не метафора, это так на самом деле. Я так чувствую. Мысли, которые у меня в голове – они настолько неразрывно с ней связаны! Я не могу сказать, что я не забываю о ней ни на минуту. Я просто все время помню. Я все время чувствую ее присутствие. Я никуда не могу уйти из дома. Только на работу. У меня такое впечатление, что я ее оставляю одну. И не совсем здоровой. Ведь бывает так: ребенок болен, а тебе надо идти на работу. Идешь, но душа дома, потому что ребенок нездоров.
Я не падала в обморок, не теряла сознания. В субботу, когда мы ее опознали, мне вызывали скорую, у меня поднялось давление. Я не устраивала истерик, я не билась головой об стенку. Живу. Может, я такая каменная – не знаю. … Но единственное, что я все говорю, всем своим близким: что если, не дай Бог, со мной что-то случится, меня не станет, чтобы по мне никто не плакал. Потому что так, как мне сейчас,  хуже не будет. Если бы Бог мне послал смерть, это был бы самый лучший выход из положения.
У меня нет надежды. Моего ребенка на моих глазах положили в могилу и завалили камнями. Нет моего ребенка, и никто никогда вернуть не сможет. Как жить? Ради чего? Единственное, почему я живу - потому что боюсь греха. Даже не самого греха, а его последствий. Потому что у меня есть надежда на встречу с ней. А если я это сделаю, то и этой надежды не будет. Буду одна жить, столько, сколько мне отмеряно, хранить память и… и все.

Катя Пелина:
В «Дольфи», если его восстановят, я уже ни за что не пойду, потому что это могила. Невозможно танцевать и веселиться в том месте, где погибло столько детей, чья жизнь только начиналась.
Да, танцевать я буду, но не на этом месте. Туда я буду приходить, чтобы поставить свечку и положить цветы тем, кто там погиб. А вообще на дискотеку я очень хочу пойти, но не сделаю этого, потому что мои родители будут волноваться и не спать всю ночь.

Лариса Гутман:
Физически – что-то подорвалось во мне самой. Я всегда думаю только о наших детях. Что они чувствовали в этот ужасный момент? Боль? Страх? Я не знаю. Поэтому места себе не могу найти. Может быть, ему было больно, а может, он даже и подумать ничего не успел.
Я живу. Хотя разве это жизнь? Очень трудно отвлечься, даже несмотря на то, что есть родственники, знакомые, друзья. Но… Я не знаю, как можно с этим справиться, потому что… нельзя смириться с тем, что его нет. Я очень чувствовала его. Он мог ничего мне не рассказывать, а я по глазам уже знала, что произошло: или он с девушкой поссорился, или что-то на работе случилось. Мы очень были близки. Очень. Он всегда говорил: мама, как ты так меня понимаешь? Откуда ты это знаешь?
У нас были совместные планы, а сейчас… Все остановилось. Младший сын один остался. Мы ведь тоже не вечные, и я всегда думала, что Илюша будет с ним. Старший брат. Я была спокойна за будущее малыша. А сейчас – нет будущего. Я понимаю, что мы должны все силы бросить на то, чтобы поднять второго сына. И конечно, любовь, ласку, внимание – все это он видит. Но в сердце нет второй половины.
Мы приехали сюда 18 ноября 1992 года, из города Кентау, сейчас от него ничего не осталось. Приехали ради ребенка младшего.
Надо сказать большое спасибо врачам, что поставили на ноги ребенка. Ребенку вернули детство. Мы не ехали за большими деньгами, или, там, за порцией колбасы. Мы ехали, потому что нам надо было поднимать на ноги ребенка.
А теперь… У нас теперь два места, куда мы ходим постоянно: к памятнику на месте, где произошел теракт, и на его могилу. Куда уедешь? Как можно его оставить? Мы уже будем до конца своих дней тут.

Рита Абрамова:
После того, что случилось, была мысль отсюда уехать… Я сейчас лежу в больнице, я не выхожу на улицу и не встречаюсь с реальностью. Но когда я отсюда выйду… мне страшно подумать, что я захочу куда-то выйти погулять, и буду все время бояться. И даже не столько за себя, сколько за своих близких, за своих друзей и за своих родных. Никогда не знаешь – там, где ты стоишь – там может быть взрыв.
Несколько дней назад меня повезли на набережную Тель-Авива погулять. Во-первых, я все время оглядывалась, как, кто и с чем идет. Когда мы были посреди набережной, там, где больше всего народу, вдруг все стали кричать, что есть подозрительный предмет, и закрыли полнабережной. И это сейчас, когда меня вывезли в инвалидном кресле. А когда я отсюда выйду, как и куда я смогу пойти? Не знаю, может, я не очень большая оптимистка, но я думаю, что в конце концов люди отсюда уедут, чтобы не подвергать опасности свою жизнь и жизнь своих родных.
Если эту дискотеку и восстановят, я никогда больше туда не пойду. И если кто-то из моих друзей пойдет, я не буду с ним разговаривать. Несколько дней назад я была там в первый раз, меня туда привезли на коляске. Я видела пятна крови на земле, которые все равно не удалось смыть до конца. Я видела ребят нашего возраста, которые шли на дискотеку рядом и наступали на эти пятна… Не то что это место должно стать святым, и никто не должен туда ходить, но это – как плевок в душу, потому что эти пятна – все, что осталось от двадцати одного человека, которые там погибли. Я стояла там и думала: вот эта лужа крови – это, может быть, единственное, что осталось от Симоны.

0

35

"Не давать себе умереть."
Пожелания друг другу

Иван и Любовь Лупало:
Родителям других погибших мы хотим пожелать только одного: терпения и сплоченности.

Виктор Медведенко:
Один совет: держитесь, крепитесь, у вас еще есть дети, растите… А есть родители, у которых никого не осталось. Нет слов для того человека, который остался один. Попросить даже невозможно того человека – крепись, держись – это не те слова. Нужна поддержка всего общества. Всего государства. Надо всем быть вместе.

Виктор Комоздражников:
Самое главное – чтобы они морально держались крепко, чтобы они не обращали внимания на тех уродов, которые покалечили их, чтобы они держались.

Наталья Панченко-Санникова:
Каждый родитель переживает смерть своего ребенка так, как он только может это пережить. А пожелание – не забывать, крепиться, и не давать себе умереть. Потому что пока живы мы – живы и наши дети. Не будет нас – кто еще будет о них думать? Надо только помнить их и никогда не кончать жизнь самоубийством, потому что если это сделать, то там мы никогда не встретимся.

Ирина Скляник:
Всем матерям, потерявшим своих детей - самое дорогое, что есть в жизни – я бы пожелала сил, чтобы справиться с этим горем и продолжать жить дальше.

Светлана, сестра:
Всем детям, потерявшим во взрыве своих братьев и сестер, я бы пожелала, чтобы они были сильными, чтобы они всегда думали, что их братьям и сестрам хорошо там, где они сейчас, наверху, и что они будут всегда оберегать нас, потому что они близко к Богу.

Любовь Немировская:
Каждый переносит свое горе по-разному: у одних все горе наружу, другие держат его внутри себя. Но в любом случае это горе добивает человека, четыре стены давят его. Надо отвлекаться на что-то, связанное не со смертью, а с жизнью.

Аня Синичкина:
Другим раненым одно скажу: не стоит оставаться одним. Не стоит закрываться в себе. Стоит выходить, но иногда лучше оглядываться по сторонам.
Раненые не должны думать, что они одни на свете. Вокруг них есть друзья, родители, очень хорошие люди. И действительно надо не забывать тех, которые не с нами, и помнить тех, которые остались, и помогать им.

Катя Пелина:
Надо пройти через то, что нам выпало, у нас нет другого выбора.

Раиса Непомнящая:
Всем матерям я хочу пожелать, чтобы у нас хватило здоровья и сил пережить невозможное и жить дальше. Мы должны хранить память о наших погибших детях. Они всегда останутся в наших сердцах, они никогда не состарятся. Я думаю, что они с небес смотрят на нас и охраняют нас. Они переживают за нас вместе с нами.
Конечно, нам их не хватает, мы ждем, что они вот-вот вернутся домой. А есть дети, которые остались без братьев и сестер, их надо любить вдвойне, и за тех, которые ушли.
Наши дети там все вместе, и мы должны быть вместе и поддерживать друг друга.

Надежда Деренштейн:
Совет другим раненым - чтобы жили, и жили хорошо, держались, как могли, помогали себе и принимали помощь от других. Чтобы морально держались, потому что очень тяжело жить.

Алла Налимова:
У нас одно горе. Что я могу им пожелать? Мы встречаемся с родителями других погибших, обсуждаем наши дела, вспоминаем наших детей…

Анна Казачкова:
Есть матери, которые потеряли своих единственных детей. Без детей вообще страшно жить на свете. Этим матерям я только хочу пожелать, что Бог давал им силы продолжать жить. Чтобы их близкие и друзья и не давали им быть одним, чтобы поддерживали их в их оставшейся жизни.
А матери, у которых есть еще дети - сделать для них все возможное для их счастья. А матери, которых это, слава Богу, не коснулось, любили своих детей, и ценили каждый день, проведенный вместе. И надо рожать детей, чтобы ребенок не был единственным в семье.

0

36

"Если б они пережили этот ужас"
Мировая реакция на трагедию

Чаша терпения израильтян переполнилась этим убийством. Пусть не сразу, но Израиль сделал то, что надо было сделать сразу после теракта в Дельфинариуме: он начал беспощадную борьбу с террором на их территории. В города и деревни  палестинской автономии вошла израильская армия, начались массовые аресты активистов террористических организаций, тех, кто принимал самое деятельное участие в подготовке актов террора, в том числе и теракта в Дельфинариуме. Израильские спецслужбы планомерно уничтожают тех, кто является духовными наставниками самоубийц, кто дает им последние инструкции перед «выходом на дело». Потому что они покушаются на святое – на детей и на их любовь к жизни, и на само будущее - потому что без детей нет будущего у нас.
Весь мир был потрясен жестокостью происшедшего.
Кажется, впервые мировое общественное мнение качнулось в пользу Израиля, впервые на Израиль взглянули по-другому, увидели, что Израиль не «агрессор», а жертва палестинского террора, впервые мир не нашел слов, чтобы морально оправдать палестинцев.
Правда, несмотря ни на что,  от Израиля требуют сдержанности. И Израиль тогда – в который раз – прислушался к мировому общественному мнению…

«Президент США Джордж Буш заявил, что «был потрясен» известием о взрыве в Тель-Авиве. Буш подчеркнул, что сделал все от него зависящее для прекращения насилия на Ближнем Востоке. «Палестинцам придется прекратить террор. Так дальше продолжаться не может»,- сказал Буш. С осуждением террора выступил и бывший президент США Билл Клинтон: «Я так старался прекратить кровопролитие, - сказал он. – Когда молодой араб приходит и взрывает таких же молодых, как и он, израильтян – это ужасно».
Госсекретарь США Колин Пауэл потребовал от палестинцев «немедленно осудить бессмысленный акт насилия, объявить о безоговорочном и тотальном прекращении огня и принять все меры, чтобы виновные в чудовищном преступлением предстали перед правосудием… Никакие земные и высшие цели не могут оправдать крови и страданий жертв».
Правительство России заявило, что «решительно осуждает бесчеловечную и преступную акцию… За подобными действиями, без всякого сомнения, стоят экстремистские силы, стремящиеся всеми средствами блокировать международные усилия по разрешению израильско-палестинского конфликта». Министр иностранных дел России Игорь Иванов сказал: «Мы осуждали и осуждаем терроризм во всех его проявлениях не только потому, что на себе испытываем все последствия этого зла. Мы выступаем за расширение международного сотрудничества в борьбе с терроризмом, который является одним из наиболее опасных явлений 21 века».
(07/06/2001-00:00)Copyright © 2000 Novonet

Рита Абрамова:
Я по телевизору часто включаю зарубежные каналы, и там говорят в новостях о том, что происходит в Израиле, в тоне, который обвиняет именно израильтян. А палестинцы – несчастный бедный народ, жертвы. Я хотела бы обратиться ко всем матерям, которые живут за границей, и не знают, что здесь происходит. Если бы их дети в один вечер ушли, как обычно, гулять, и сказали: мама, не волнуйся, я не надолго - и не пришли бы домой? Если бы им  пришлось искать своих детей по больницам и по моргам, и опознавать их тела, и не тела, а остатки этого тела? Если бы они пережили весь этот ужас? Вот тогда бы они бы поняли, какая это трагедия и что здесь действительно происходит.

0


Вы здесь » Израильский форум КАНЕ КОРСО ! » Праздники,новости,дни рождения! » Теракт в дискотеке «Дольфи».... 1 июня 2001 года


Сервис форумов BestBB © 2016-2024. Создать форум бесплатно