Израильский форум КАНЕ КОРСО !

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Израильский форум КАНЕ КОРСО ! » Праздники,новости,дни рождения! » Теракт в дискотеке «Дольфи».... 1 июня 2001 года


Теракт в дискотеке «Дольфи».... 1 июня 2001 года

Сообщений 1 страница 20 из 36

1

каждый год я вспоминаю тот день когда прогремел страшный взрыв в "русской" дискотеке «Дольфи»...
взрыв был слышен у нас дома в Бат Яме...
среди погибших и раненых было много друзей моих друзей...

Мемориальный сайт Дольфи: http://dolfi.ru

1 июня 2001 года, 23:45 (время местное). Арабский террорист-самоубийца из организации «Палестинский исламский джихад», Саид Хутори, 22 лет, житель города Калькилия попытался проникнуть на дискотеку «Дольфи».
При нём был мощный заряд взрывчатки, сделанный в виде пояса и начиненный для большего убойного эффекта металлическими шариками, гвоздями, шурупами.
Охранник на входе обратил внимание на его странный внешний вид и спросил, что тот собирается здесь делать.
— Танцевать, — ответил террорист.

Его не обыскивали, так как не имели на это право, но и не пустили. Тогда самоубийца подорвал себя в гуще толпы на входе в дискотеку. 21 человек погиб, 120 было ранено, некоторые стали инвалидами.

http://s016.radikal.ru/i334/1106/a6/8d9838b0deb5.jpg

0

2

Список погибших

Мария Тагильцева — 14 лет
Евгения Дорфман — 15 лет
Раиса Немировская — 15 лет
Юлия Скляник — 15 лет
Анна Казачкова — 15 лет
Катерин Кастаньяда — 15 лет
Ирина Непомнящая — 16 лет
Марьяна Медведенко — 16 лет
Лиана Саакян — 16 лет
Марина Берковская — 17 лет
Симона Рудина — 17 лет
Юлия Налимова — 16 лет
Елена Налимова — 18 лет
Ирина Осадчая — 18 лет
Алексей Лупало — 17 лет
Илья Гутман — 19 лет
Сергей Панченко — 20 лет
Роман Джанашвили — 21 год
Диаз Нурманов — 21 год
Ян Блум — 25 лет
Ури Шахар — 32 года

0

3

Годы спустя

Раненые в теракте прошли продолжительные курсы лечения. Тамара Фабрикант и Анна Оги смогли родить детей, а Анна Вейшвейн стала призером чемпионатов мира по танцам среди инвалидов.

0

4

История открытия дискотеки

Дискотека «Дольфи» была открыта 17 ноября 2000 года на набережной Тель-Авива вблизи места, где в прошлом располагался тель-авивский дельфинарий. Владельцы и руководители дискотеки Кирилл Сушенок и Михаил Серебряников. За короткое время своего существования дискотека стала популярным местом развлечения молодёжи, в основном русскоязычной. За вечер её посещали 500—600 человек.

0

5

Памяти Евгении Дорфман писатель Влад Соболев посвятил произведениe:

Меня убили вчера...

Привет!
Меня зовут Женя.У меня так же есть и второе имя, очень красивое - Керен. Моя фамилия - Дорфман.
Я родилась 7 июля 1985 года в Ташкенте.
До 9 лет где я только не училась: в английской гимназии, музыкальной школе, посещала Еврейскую воскресную школу при Ташкентской синагоге! И было не тяжело. Просто хотела всё знать. Маленькие дети всегда всё хотят знать. Сразу!
В 1994 году репатриировалась вместе с мамой в государство Израиль. Мою маму зовут Фаина. Тоже очень красивое имя, правда?! И мама у меня такая же красивая, как я! Так вот, жила-была я в Бат-Яме. Есть такой город в Израиле. А знаете, как переводится с иврита? "Дом русалки", или ещё интересный вариант - "Дочь моря". Это потому, что город каждый день ласкают морские волны, ну а ночью, я надеюсь, волны спят. Или - нет? Тогда, может быть, Вы знаете, что делают волны ночью?
Я очень любила танцевать! И - не просто танцевать. А - жить не могла без балета! Снова - восклицательный знак. Я извиняюсь, - сплошные восклицательные знаки! Это - благодаря моей маме. Она меня научила любить танец и ставить восклицательные знаки. А ещё, мне ставила восклицательные знаки мой педагог по танцу – балерина Большого Театра Майя Мельман.
В 1998 году мне повезло. Я поступила на отделение танца в школу им. Залмана Орана ( Холон ), где мне особенно нравилось исполнять характерные партии. Я - ведь, человек с характером. Судя по фотографии, да? По крайней мере, я так считала.
А ещё я очень любила маленьких детей. Они такие смешные, и - страшно умные! Во всяком случае, - умнее взрослых с их вечными проблемами "быть или не быть". Ну, конечно, - "быть"! Всегда - "быть", понимаете!?
Поэтому хотела стать психологом. И даже поступила на отделение психологии школы-тихона в Кирьят-Шарете (Холон). Кстати, "Холон" в переводе с иврита - "Окно".
1 июня 2001 года я и мои друзья пошли на дискотеку "Дельфинариум" на набережную Тель-Авива. Там всегда так красиво по вечерам! Просто - волшебно! Много молодёжи... Музыка... Тепло... Уютно... Все друг друга любят... Вообщем - мечта!
Я стояла с подружками у входа. Мы смеялись, перешучивались, дразнили мальчишек ( дразнили - в хорошем смысле! ), делились новостями, снами, надеждами, радостями... . И вдруг раздался взрыв!!! Арабский террорист, молодой парень, каким-то образом подкрался и подорвал себя прямо среди многих из нас.
... 19 июня 2001 года я умерла от ран в больнице. А через две с половиной недели мне должно было исполниться 16 лет. Я уже составила список друзей, которые должны были быть на моём Дне Рождении...
За - что?! Только за то, что я - еврейка?! Только - за это?! Только за то, что для меня никогда не было проблемы "быть или не быть"? А - всегда одно желание - "быть"!?
А у Вас, живых, - какое желание? Я уверена, что - непременно "быть"!Ну и, - будьте! Всегда будьте! Поняли?! Кем бы Вы не были: белым или чёрным, евреем или французом, ребёнком или взрослым! Назло всем чертям - будьте! И - будьте, обязательно, счастливы!
Я люблю Вас!!!

0

6

Церемония памяти жертв теракта возле дельфинариума
по прошествии 10 лет со дня трагедии состоится
в среду, 1 июня 2011 года
в 18:00 часов возле памятника при участии министра абсорбции
и члена кнесета Софьи Ландвер и семей погибших
на ул. Герберт Самуэл, Тель- Авив

http://s003.radikal.ru/i201/1106/fc/5034cd097795.jpg

0

7

Каждый год 1 Июня в Тель-Авиве около Дельфинарий в 23:45.
Собираются родные друзья погибших  и просто прохожие что бы почтить минутой молчания всех жертв этого злостного деяния по другому назвать я этот теракт не могу.Так как сам был ранен там и потерял близкого мне человека "Дияза Нурманова"
Прошу всех кому это не безразлично принять участие в этой символической для нас всех церемонии и по возможности приехать на машинах так как ровно 23:45 мы включаем автомобильные гудки в течение двух минут в память о погибших звучит сирена.

http://s13.radikal.ru/i186/1106/64/eead69457fe4.jpg

0

8

«ДЕЛЬФИНАРИУМ»: джихад против детей

Издание является благотворительным проектом Фонда Михаила Черного.

Все средства, вырученные от издания, предназначаются для помощи раненым в терактах.

Светлой памяти погибших в теракте возле тель-авивской дискотеки «Дельфинариум» 1 июня 2001 года

Ирина Осадчая 18 лет
Ян Блум 25 лет
Марина Берковская 17 лет
Илья Гутман 19 лет
Сергей Панченко 20 лет 
Роман Джанашвили 21 год
Евгения Дорфман 15 лет
Мария Тагильцева 14 лет
Алексей Лупало 17 лет
Марьяна Медведенко 16 лет
Диаз Нурманов 21 год
Раиса Немировская 15 лет
Елена и Юлия Налимовы 18 и 16 лет
Ирина Непомнящая 16 лет
Лиана Саакян 16 лет
Юлия Скляник 15 лет
Анна Казачкова 15 лет
Катерин Кастаньяда 15 лет
Симона Рудина 17 лет
Ури Шахар  32 года

От издателя

С начала второй «интифады» в 2000 году, теракты стали израильскими буднями.
Почему же книга - именно о «Дельфинариуме»?
Потому что это первый теракт направленный против специально выбранной общины Израиля. И намеренно – против детей. Пославшие террориста-самоубийцу в «Дельфинариум» выбрали цель не случайно: убийцам было известно, что в пятницу вечером там собираются именно «русские» дети. Задача была: запугать русскую общину, сделать так, чтобы русские израильтяне «бежали обратно», а российские евреи остались бы в России.
Читая эту книгу - свидетельства родителей, потерявших детей, и самих ребят, искалеченных терактом - вы увидите: этим зверством враги Израиля достигли обратного: теперь «русские» никогда не уедут – они связаны с землей отцов кровью детей. И Алия из России не остановится.

Эта преданность избранной судьбе, эта решимость совсем юных, но уже столкнувшихся со смертью ребят, бороться со злом и не дать террору победить – не дать ему посеять страх, не отказаться из-за него от своей мечты и своих принципов – этот незаметный героизм заслуживает того, чтобы о нем знали.   

Эти свидетельства разрывают душу. Но они также дают уверенность: террор никогда и нигде не победит: ни в Израиле, ни в США, ни в какой-либо другой стране. Обычные люди, раздавленные горем от потери детей – сильнее фанатиков, взрывающих себя ради обещанного им «рая».

Солидарность с горем – сильнее солидарности единоверцев.
Люди, объединенные своей человечностью – простыми нравственными законами, запрещающими, в частности, намеренно убивать невинных – эти люди сильнее безумцев, предавших все человеческое ради своей идеологии.

Стремление жить – сильнее стремления убивать.

И поэтому мы победим.

Михаил Черной

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Редактор этой книги работала в архиве Яд Вашем, иерусалимского музея Холокоста. Закончив обработку этой книги, она сказала: «Яд Вашем – океан страдания. А Дельфинариум – чаша из этого океана».

Эту страшную чашу должны пригубить все народы. Потому что вина лежит на всех.

Холокост стал искупительной жертвой за вину всего человечества - за то, что допустили фашизм. Израильские дети, гибнущие сегодня от рук палестинских террористов – искупленье за общую вину великих и невеликих держав: за то, что они допустили перерожденье нацизма – исламский терроризм.   

Еврейский народ опять – лишь первая жертва этой новой всемирной атаки Зла. Зла, преступающего все человеческое: дозволяющего во имя идеологии сжигать людей в печах – тогда, и рызрывать на части детей и невинных прохожих – сегодня.

Битва за Израиль – это сегодняшний Сталинград. Уничтоженье Израиля – ключевой элемент «всемирного джихада», этого нового варианта Рейха.

Если Вы не верите в то, что это – зло, если вас ослепила его лукавая пропаганда, выдающая истребленье «неверных» за «народно-освободительную борьбу палестинцев» (так нацисты маскировалсь делом возрождения Германии), то взгляните на плоды «их борьбы». Прочтите эту книгу.

На этих станицах – кровь детей, пролитая во имя «джихада». Свежая, невысыхающая. На этих страницах – свидетельства тех, кто прошел Ад: не в Освенциме, а сейчас, в наши дни, в эпоху СNN и политической корректности. На этих страницах – непрекращающаяся агония родителей, потерявших детей, и опыт самих детей, выживших в аду возле Дельфинариума.

Читайте. Плачьте. И делайте что-нибудь.

Если исламский террор, прикрывающийся какими угодно лозунгами не будет истреблен сегодня, то завтра чаша Дельфинариума превратится в океан нового Холокоста. В нем может оказаться ваша кровь. И кровь ваших детей.

0

9

«Дурное предчувствие»
Как уходили из дома

Погибшие

Симона Рудина: Из своих 17-ти лет четырнадцать она прожила в Израиле. Семья, в которой Симона была единственным ребенком, репатриировалась сюда из Вильнюса в 1987 году.

Марк, отец:
Я знал, что девочки собираются на эту дискотеку, и не возражал: я думал, что дочь это заслужила. Она не очень любила эту дискотеку, но пошла потому, что за все ее годы учебы она получила самую высокую оценку. Ей было все равно куда идти, лишь бы повеселиться. Хотя она с подружками уже месяца три не выезжали в Тель-Авив, им было неприятно гулять на набережной из-за терактов, которые происходили в Израиле.
Они перемеряли кучу одежды, и в итоге Симона одела Ритину  черную с блестками кофту с одним рукавом и черные блестящие брюки. И почему-то оставила дома часы, которые остановились без двадцати двенадцать. Это мы заметили дней через десять. Хотя часы были новые и батарейки нормальные. Так они и стоят с тех пор.
Мы вместе вышли, она сказала, что через пару часов позвонит, но не успела.
Я пошел на новоселье. Был там часа два, когда мне позвонила Яна, подружка Симоны, которая в этот день осталась дома и видела взрыв по телевизору. Она позвонила буквально через пару минут после взрыва.
Я тут же ушел оттуда, позвонил Ире, сказал, что я ей сообщу, как только что-нибудь узнаю. Сел в машину и поехал в Дельфинариум. Я ехал к этому месту и плакал. Я еще ничего не знал, у меня не было никаких предчувствий, но я ехал и плакал.

Марьяна Медведенко: 16 лет. Два с половиной года назад она приехала в Израиль с родителями и тремя братьями и сестрами из Якутска, была старшей дочерью. Училась в школе Шевах-Мофет, мечтала стать компьютерным графиком.

Виктор, отец:
В пятницу она пришла из школы с подружкой, Аней Казачковой. Аня собиралась остаться у нас ночевать, чтобы не ехать домой, в Холон. Она взяла с собой купальник – на следующий день, в субботу, они хотели пойти на море. В воскресенье им надо было сдавать экзамен по черчению…
Марьяна помогла мне с уборкой в квартире. Они немножко позанимались, послушали музыку, посидели за компьютером, а потом стали собираться на дискотеку, наряжаться, краситься.
Она никогда не носила юбок, всегда ходила в брюках. А тут надела короткую юбчонку. Ходила по дому, красовалась. И стала меня уговаривать, чтобы я разрешил взять с собой Софу, младшую сестру. Я говорю: нет, не отпущу, ей еще там делать нечего, ей 14 лет всего! Она на меня рассердилась: "Почему ты ее никогда не отпускаешь со мной?" Ребята – мой троюродный брат, Митька и племянник Петька, они в армии служат - ей говорят: слушай, ты бы не ходила, а? Дискотека какая-то мрачная. Неинтересно там. Не ходи! Сходи лучше в другую. А Марьянка им говорит: «Как я пойду в другую, я же обещала! И потом там девчонки собираются все со школы. Ну, один раз схожу».
Она, может быть, и не пошла бы, но она обещала, а она всегда выполняла свои обещания. И потом, это была «русская» дискотека. Подростковая. Именно – по возрасту, там собирались подростки от 14 до 18 лет. Когда они собирались, я сказал: «Марьяна! Когда вы пойдете обратно, будет второй час ночи. Если тебя предложат подвезти на машине, ты смотри, не садись ни с кем». Она засмеялась и говорит: «Папа, я уже не маленькая, я все понимаю».
Такой я ее и запомнил.
Сидели мы с друзьями на улице, курили, и в половине двенадцатого, наверное, аж вздрогнули от взрыва. Тряхануло основательно. Я подумал, какие в пятницу могут производиться работы? Дело в том, что у нас, в нашем районе, очень часто что-то строят, грохот стоит.
Но я не подумал о теракте, не было мысли об этом. Мы еще минут десять посидели. Стали расходиться по домам. Меня ребята проводили до дома, а потом и сами разошлись. Дома я налил себе кофе, сижу, телевизор смотрю, русский канал. И в 12 часов звонит мне Петька и говорит: «Виктор, Дельфинариум взорвали». С этого все и началось.

Евгения Дорфман: 15 лет. Была единственной дочерью. Они с мамой репатриировались в Израиль из Ташкента 7 лет назад.

Фаина, мама:
Утром Евгения пошла на работу. Она немного подрабатывала. К шести вечера она вернулась, а я впервые за семь лет в пятницу вечером ушла из дома – меня пригласили в ресторан на день рождения. Я ей предложила поехать со мной, но она отказалась.
У меня очень развита интуиция, но в этот раз у меня не было никаких предчувствий, нигде не защемило. А Евгения в последнее время была в очень удрученном состоянии. Я помню, как она мне сказала: «Мама, надо жить одним днем. Неизвестно, что будет с нами завтра».
Как-то она готовилась к концерту в школе, надо было купить колготки, балетные тапочки, еще что-то. Я ей говорю: «Женя, поехали в Тель-Авив, в Дизенгоф-центр». А она мне: «Ты не понимаешь? Я боюсь». И мы поехали в Ришон, в какой-то маленький магазин.
Мне по своим делам часто приходилось ездить в Иерусалим, так она всегда меня предостерегала: «Мама, ну куда ты едешь? Ты же знаешь, какое сейчас положение в стране».
Когда я Женю спросила, на какую она идет дискотеку, она ответила: «Неважно». Моя приятельница, Ольга, ее попросила: «Женечка, ты же знаешь, что сейчас творится в стране, может, вы не пойдете?». Она сказала, что еще не решила. До того, как она ушла, я с ней почти и не общалась, она все время болтала по телефоне.
Я поехала на день рождения. А на сердце что-то было нехорошо, возможно, потому, что пригласили меня одну, без Жени: она и дочка именинника когда-то очень дружили, а потом между ними кошка пробежала. До двух часов ночи я сидела с какой-то непонятной тоской, не танцевала. И вдруг слышу, как жена именинника говорит ему: «Ты знаешь, в Тель-Авиве был взрыв…» Он, оказывается, узнал об этом еще раньше, просто никому не говорил, чтобы не испортить праздник. Ведь всегда кажется, что горе минует тебя и близких стороной.
Название «Дольфи», где это произошло, мне ничего не сказало. Я была уверена, что она не там! Меня привезли домой,  захожу – Жени нет. А у меня дома был отключен телефон. Потом пришла ее подружка и сказала, что Женя в больнице…

Илья Гутман: 19 лет. Приехал с родителями и младшим братом 9 лет назад из казахстанского города Кентау. В армию не пошел – надо было работать и помогать семье.

Лариса, мама:
По пятницам он обычно работал. И в этот день, как всегда, ушел на работу. В этот день он был очень грустным, и я почему-то была вся на нервах. Я с утра тоже пошла на работу. Я вообще спокойный человек, на работе всегда с улыбкой. Но в этот день - мне трудно сказать, почему - я места себе не находила. Я не могла понять – что меня беспокоит? Что мне не так? Мне потом уже, когда это случилось, сослуживцы сказали: «Лариса, в тот день ты была сама не своя». Видимо, что-то душа моя чувствовала. Не знаю, может быть, действительно она есть – эта душа.
Он пришел с работы, покушал, лег отдыхать. Поспал немножко. Встал, собрался. Обычно, когда он шел на дискотеку, он бывал такой веселый! Танцевал, бегал по дому, а тут – собирался молча. Оделся и – без улыбки –попрощался. Я спрашиваю: «Сына, ты куда? На дискотеку?» Он говорит: «Я там буду недолго». Он вышел, потом вернулся, таким долгим взглядом посмотрел на меня… Я еще потом мужу сказала: «Какой странный взгляд у него…» Не знаю, может, он тоже что-то чувствовал.
Он ушел из дома где-то в полвосьмого… Пошел к Роме. У Ромы они посидели, поговорили, потом Рома собрался, и они поехали на берег моря, сюда, в Бат-Ям. А оттуда уже - на дискотеку. Не знаю, что их вело. Наверное, судьба.
Я ему всегда говорила: «Сыночка, там, где много народу – нельзя собираться!» А он мне: «Мам! Ну что ты беспокоишься? Все будет хорошо!»
Когда стоял вопрос о призыве его в армию, он хотел пойти в разведвойска… Он был бесстрашен, о возможности смерти, ранения – у нас вообще никогда речи не было.
Он ушел, а к нам пришла сестра мужа, мы, как всегда, сидели на улице во дворе и болтали. Потом в полдвенадцатого – нет, немножко раньше – муж повез ее домой, и по дороге они услышали взрыв. Он вернулся и мне сказал: «Лариса, был взрыв. Может быть, что-то случилось в промзоне, потому что взрыв был очень сильный». Я как почувствовала что-то, у меня сердце оборвалось. Я говорю: "Включай телевизор". Как раз показали карту Дельфинария. Я сказала: "Едем туда быстрее". Он говорит: "Бесполезно, там все перекрыто". Я говорю: «Там Илюша, и с ним что-то случилось. Потому что его мобильный не отвечает». Илюша никогда его не отключал, потому что я обычно звонила, и он говорил, где находится. Муж говорит: «Нет его там. Они, как обычно, на берегу собрались». Но мы поехали. Я всю дорогу плакала. Я знала, знала уже, в этот момент я уже знала, что его нет.

Роман Джанашвили: 21 год. Был младшим сыном у матери. Семья репатриировалась 7 лет назад из Тбилиси. Учился в школе «Амаль» в Яффо и работал в зубоврачебной лаборатории в Холоне.

Евгения, мама:
Всю неделю Рома был очень занят: работа, школа, подготовка к экзамену, репетиции… Они готовили выпускной спектакль.
В этот день он вернулся со школы и лег отдохнуть. Обычно по пятницам он мне всегда помогал готовить субботний ужин. Мы соблюдаем еврейские традиции, еще оттуда. Рома всегда у меня спрашивал: мама, что мы кушаем в Шабат? Он очень любил весь этот процесс подготовки к Шабату. Всегда спрашивал: мама, что купить?
Потом Рома встал, искупался, и мы с ним сели ужинать. Я его спросила: "Куда вы едете?" Он говорит: «Мама, я не знаю. Я уставший. Наверное, никуда».
А потом пришли его друзья и стали звать его снизу. Он стал собираться, а я прилегла на диван, смотрела телевизор. Он подошел ко мне. Оделся он точно не для дискотеки. Обычно он одевался очень красиво. А в этот раз надел простые джинсы. Он постоял передо мной, и я его опять спросила: куда вы идете? Он говорит: мама, не знаю.  Потом на иврите говорит: может быть, поедем, а может, и не поедем в дискотеку. Он нагнулся, поцеловал меня, спросил: "Сколько натикало?" Было почти одиннадцать. И он ушел. А внизу его ждали Евгения, Соня, Маша и Илюша.
Они уехали, а я была спокойна, что они поехали не на дискотеку. Я им каждую пятницу говорила: ребята, не надо вам никуда ехать!
Меня этот страх постоянно преследовал. Как будто я предчувствовала что-то. Постоянно, каждую пятницу я нервничала.
Они часто ездили на эту дискотеку. Я все время ругалась. С Ромой ругалась: хватит тебе уже туда ездить, ты не маленький, займись уже своими делами. А Рома мне отвечал: мама, три дня в неделю я работаю, три дня – учусь, единственный день, когда я отдыхаю – пятница. Мы все там встречаемся. Все туда едут.
Перед тем, как уйти - Рома поцеловал меня. Он без поцелуя не уходил. Он когда приходил, меня целовал, и когда уходил, тоже целовал. Он очень ласковый был. Очень!
Потом они сели в такси, и Рома высунул из окна руку, помахал и крикнул: «Пока! До встречи!» Это были его последние слова.
Он уехал, а я смотрела телевизор и вздремнула. Меня разбудил звонок Илюшиного отца, он спрашивал номер Роминого мобильного. А Рома как раз купил новый мобильник, и мы еще не знали его номер наизусть. Я стала диктовать из записной книжки. Потом снова позвонил Илюшин отец. Я вскочила, спрашиваю: что случилось? Он говорит: "Его телефон не отвечает". Я стала звонить сама – не отвечает. Это было в первом часу ночи. А потом Илюшин отец позвонил в третий раз, сказал, что был взрыв около Дельфинариума. Тогда мы уже запаниковали, стали звонить его товарищам, спрашивать: где Рома? А потом за мной заехали родители Илюши, и мы вместе поехали их искать.

Лиана Саакян: Репатриировалась с мамой и братом-близнецом полтора года назад из Москвы. В Израиле училась в тель-авивской школе с художественным уклоном. Она очень хорошо рисовала. Незадолго до взрыва ей – им с братом - исполнилось по 16 лет.

Марина Березовская, мама:
Утром в пятницу Лиана не пошла в школу, ей нездоровилось. А я была на работе. Я ей строго-настрого наказала, чтобы она, наконец, убрала квартиру. Она очень хорошо убрала, все было в доме так чисто, так вылизано. Даже плакаты в своей комнате она переклеила, чтобы они висели ровно и не топорщились. У нее в комнате был огромный постер с дельфинами, а над самой кроватью висел плакат, на котором была изображена бомба: шар с фитилем, и подпись внизу  «Улетели навсегда». Все на это всегда обращали внимание.
Она приняла душ, потом пришел репетитор по математике, Володя. Отзанимались они свой час, и Володя ушел. Потом они с Петей смотрели телевизор. У нас в гостях находился их отец, который должен был улетать 8 июня обратно в Москву, и что-то он в этот вечер начал воспитывать Лялю, а она начала активно сопротивляться. Тут к нам пришла ее подруга, Таня. Лялю звала в Ашдод другая подруга, Ангелина, но отец был категорически против, чтобы она ехала туда. И тут она сказала, что «мы не едем в Ашдод». И я была рада, что она сама так решила, и не надо будет лишний раз объясняться с отцом.
И потом они долго собирались, потому что Ляля любила краситься - ногти, глаза, губы. Обязательно что-нибудь с волосами придумает, аппликации какие-нибудь наклеит. Около десяти вечера они ушли. И она надела все черное: кофточку, брючки, сапоги… Только на кофточке белая звезда была, и пояс был блестящий.
Она попросила у меня колечко, которое мне было очень дорого – как память о бабушке. Я дала его дочери и сказала – не потеряй. Но через пару дней я нашла его. Она его не взяла. Она его оставила мне.
Перед дверью она остановилась, спросила меня: как я выгляжу, я сказала – ты красавица! И потом, закрывая за ними дверь, я сказала: "Будьте осторожны!" Вообще-то я им это каждый вечер повторяла. Теперь, когда сын уходит из дома, я закрываю себе рот, чтобы не произнести эти слова.
Я ничего не предчувствовала. То, что сказала– это страх каждодневный. Они ведь уходят, уходят поздно, в ночь.
А через несколько минут после взрыва мне позвонил сын Петя – он находился со своей компанией недалеко, возле Дизенгоф-центра, и слышал взрыв, и ему сразу же позвонили его друзья, которые знали, что Лиана – там. Петя сказал нам, что едет на месте взрыва, раненых сейчас будут развозить по больницам, и сам он поедет в Ихилов. Мы договорились, что поедем по разным больницам, чтобы быстрее найти ее.

Ирина Непомнящая: 16 лет. Через 17 дней ей должно было исполниться 17. Репатриировалась с родителями и старшим братом из Ташкента четыре года назад. Училась в школе Шевах-Мофет, хотела сдавать экзамен на аттестат зрелости по музыке.

Раиса, мама:
Я не могу сказать, что Ириша делала весь день в пятницу, потому что рано утром я ушла на работу, а она еще спала. Но когда я вечером вернулась, в квартире было чисто, они с Павликом сделали генеральную уборку, и в этот день она даже приготовила обед – макароны по-флотски. Я ее похвалила: умница какая.
Потом к Ирише приехали подружки, пошли в ее комнату, и она мне говорит: «Мама, Лариса хочет, чтобы мы вышли погулять». Я ей говорю: «Но ты же сказала, что никуда не пойдешь!» Она мне отвечает: «Да я и не хочу. Но они мне говорят: что ты все время сидишь и занимаешься, надо немножко и проветриться». Девочки погуляли, вернулись, я их покормила… Потом занялась домашними делами, а она в это время сидела в своей комнате с девочками и готовилась к экзамену по экономике.
Потом они стали одеваться, делать макияж. Ирочка надела черные брючки и черные сапожки, а кофточку – темно-бордовую с черными вкраплениями. Перед тем, как уйти, сказали – мы погуляем. Я думала, что они здесь, в городе, гуляют. Они мне не сказали, что пойдут на дискотеку.
А даже если бы Ириша мне и сказала – я бы ее не пустила? Почему им нельзя ходить на дискотеки? Но я ее спросила: "Ириша, почему ты уходишь? Ты ведь обещала заниматься!" А она мне сказала: "Мама, я не хотела, но девочки просят очень". Она не ездила на дискотеки, подружки захотели, а она не могла им отказать.
Она обещала долго не гулять и не взяла с собой ни мобильный телефон, ни паспорт, только ключи. И сказала: "Спокойной ночи, мама!"
Я помню ее прощальный взгляд: он был какой-то спокойный, и она улыбалась. Такой я ее и запомнила.
Когда они уходили, я им сказала: "Девочки, вы знаете, какое сейчас положение в стране. Не ходите в людные места. Гуляйте там, где меньше народу, будьте очень осторожны". Это были мои последние слова, которыми я их проводила.
Они ушли, а я смотрела телевизор, какой-то фильм. Потом мне позвонил сын Павлик и спросил номер телефона Ларисы, ее подруги, которая пошла с Иришей в тот вечер. Я спрашиваю: там что-нибудь случилось? Он мне говорит: нет, ничего. Потом начал звонить ее мобильный. Она ведь его с собой не взяла. Звонили девочки, ее подружки, все спрашивали – где Ириша?
А потом позвонил мальчик Саша, с которым она дружила, и он тоже меня спросил: где Ириша? Я ответила: уехала в Тель-Авив, с подружками гулять. Он меня спрашивает: "Они случайно не поехали на дискотеку Дольфи?" Я говорю: "Не знаю. А при чем тут дискотека?" Он сказал: "Там был теракт".
Мы включили телевизор – что там творилось! Мы стали звонить Павлику на мобильный, он с друзьями здесь, в Бат-Яме, гулял. Как выяснилось, он знал, что они поехали именно в Дольфи. Он мне сказал, что уже в Тель-Авиве, там все оцеплено. Я стала звонить маме Ларисы, ее подруги. Она мне говорит: Лариса попала в больницу Ихилов, другие девочки, с кем она была, там – тоже, а Ириши нет. Мы думали, что, может, она потеряла сознание, документов у нее не было, и не могут узнать, как ее фамилия. Мы собрались и поехали в Ихилов.

Анна Казачкова: 10 июня, на седьмой день после похорон ей отмечали день рождения – 16 лет.
Аня репатриировалась почти два года назад с мамой и младшим братом из Комсомольска-на-Амуре. Училась в школе Шевах-Мофет, занималась компьютерным черчением.

Анна, мама:
Я плохо помню эти дни, потому что у меня было ужасное состояние, депрессия –из-за минуса в банке и из-за того, что не могла найти подработку, а денег в доме совсем не было. А я хотела продолжить учебу, чтобы, в конце концов, дождаться вызова на экзамен для подтверждения квалификации врача.
Я боялась за Аню. Новая страна, новый менталитет, она только-только начала из яйца вылупляться. Я боялась, что она пойдет не по тому пути. Поэтому я ей говорила: пусть лучше к тебе подружки приходят.
В четверг вечером Аня меня позвала в свою комнату. Я зашла. Она, стоя перед зеркалом, сказала: я в пятницу пойду к Марьянке ночевать, потому что нас пригласили на день рождения к девочке из школы.
Я была уставшей и не стала уточнять, куда именно она собирается на день рождения, а она мне не сказала. Ей хотелось быть взрослой, и она не все хотела мне говорить. А я думала, дома будут отмечать.
Она не могла выбрать, что надеть, и попросила меня посоветовать, какая из трех кофточек на ней лучше сидит. Одна кофточка потом оказалась дома, другая – в ее сумке, с которой она ушла в пятницу утром к Марьяне, а третью так и не нашли. Видимо, именно ее она и одела на дискотеку.
Ну, в общем, мы еще посмеялись немного, она покривлялась перед зеркалом, и мы пошли спать.
Утром в пятницу она немного проспала, и быстро-быстро – оделась, умылась, и я даже не помню, успела позавтракать или нет.
Потом попросила 10 шекелей на маршрутку, чтобы вечером ехать на день рождения. Я говорю: "Аня, у меня нет ни копейки". Мне надо было накануне дать пять шекелей на экскурсию по Холону – так у меня их не было, за меня учительница заплатила. (Потом этот автобус, который был заказан на экскурсию, поехал на похороны моей дочки на кладбище...)
Когда она убегала, я ее всегда целовала. Даже догоняла у лифта, чтобы поцеловать. Поцеловала и сейчас. Выходя из квартиры, она сказала: «Ой, мама, опять мне с тяжелым портфелем возвращаться в субботу вечером домой». Это были ее последние слова…
Она уехала, а позже, днем, мне стало так плохо – не передать словами. Я чувствовала что-то непонятное, как будто я скоро сойду с ума. Думаю: неужели заучилась, заработалась? Я и спать не хотела, и делать ничего не могла. Убралась на кухне. В час ночи открыла книгу «Фармакология». Раскрываю ее – а там лежат Анины фотографии. Я сижу и смотрю на Аню - вот она маленькая, вот постарше... Я успокоилась и подумала: завтра вечером Аня вернется, и мы вместе на них посмотрим. Потом легла спать и уснула. Вдруг тишину разрывает телефонный звонок. Я вскакиваю, бегу к телефону, и мимолетом смотрю на часы: 3.15. Я сразу поняла: что-то не так. Мы же договорились с Татьяной, мамой Марьяны, что созвонимся утром.
И вдруг посреди ночи я слышу голос Татьяны. Она мне говорит: "Аня, будь спокойна. Наши девочки пошли на дискотеку в Дельфинариум". Я говорю: " На какую дискотеку? Они же пошли на день рождения!"
Она продолжает: " Там был взрыв, и есть много погибших. И очень много раненых. Наш папа уже объездил все больницы – в списках их нет. И домой они не вернулись". Я начала истерично кричать, осознавая, что случилось непоправимое. Она мне говорит: " Что ты кричишь? Еще ничего не известно. Может, они со страха убежали на море. Если ты будешь кричать, я не буду с тобой разговаривать". Я говорю: " Нет-нет, разговаривай", - а сама выпустила трубку из рук, стала кричать, упала на пол, начала по нему кататься… Потом я позвонила на мобильный к Ане - отвечал автоответчик. Я опять стала звонить к Марьяниной маме, опять стала спрашивать – нет ли новостей, а она говорит: "Подожди, еще ничего не известно. Виктор поехал второй раз по всем больницам, но еще не звонил. Есть еще несколько неопознанных детей, они на операциях. Может быть, наши девочки среди них". Тогда я, наконец, смогла своему другу, израильтянину, что-то объяснить. Сначала он хотел ехать один. А я стала плакать и просить – возьми меня. Он говорит – только если ты не будешь кричать. А я думаю про себя – как я смогу ехать в машине, если мне салона не хватает? Я металась по салону и кричала: "Что делать? Наши дети, наверное, погибли!.."
В общем, мой друг посадил меня в машину и повез в Абу-Кабир. Сын один дома оставался. Я боялась, что ребенок включит телевизор, увидит, что здесь творится, и получит шок. Я попросила подругу прийти к нам домой, дождаться, пока Саша проснется, и забрать его к ним.
В машине меня всю трясло, и я еле сдерживалась, чтобы не кричать…

Ирина Осадчая: За неделю до трагедии ей исполнилось 18 лет. Училась в 11 классе школы «Эрцог» в Холоне. Была единственной дочерью у немолодой матери, с которой они репатриировались 4 года назад из Луганска.

Бронислава, мама:
В этот день Ира пришла из школы и должна была, как обычно по пятницам, идти с подружкой, Викой Агуренко, убирать подъезд. В тот раз Вика не могла, и я пошла с Ирой. Мы так хорошо и быстро все убрали! У нас было очень хорошее настроение. Она была такая веселая! Зашли в супермаркет на площади Вайцмана, купили какие-то продукты… А еще накануне вечером она ходила к зубному врачу. Врач сказала, что надо немножко подлечить десна. Сказала, какой пастой надо пользоваться, и мы еще хотели ее купить, но забыли эту бумажку дома. Ира сказала: «Ладно, мама, я в воскресенье пойду и куплю». Не успела.
Посидели в скверике, попили колу, потом пришли домой. Она отдохнула, искупалась. Пришла Вика, и они стали собираться, краситься. Вечно она не могла собрать волосы, у нее такая непокорная грива была. А тут и волосы уложила. Она меня поцеловала, потом еще за чем-то сбегала в свою комнату, потом вернулась. И это были последние слова: "Давай, мам, еще раз поцелуемся, только осторожно, не размажь мне помаду".
В общем, они ушли - такие счастливые, такие радостные, такие красивые… Она всегда была красивой. Они ушли в десять, может, минут в пять одиннадцатого. Обычно они уходили позже. Я еще спросила – что так рано? «Ой, мам, сегодня будет бесплатный вход, и мы хотим прийти пораньше, чтобы успеть».
Они всегда возвращались в одно время. Сбрасывались, брали такси и приезжали. Я оставляла ей открытой дверь, так, чтобы меня не беспокоить, потому что если я проснусь, то уже не усну больше. Обычно в полшестого, в шесть они приходили. Иногда с Викой вместе, если случалось, что до Бат-Яма Вике денег не хватало. Они ложились у нее в комнате и спали – часов до двенадцати. Потом Вика уходила домой.
Я всегда очень не любила, когда Ира уходила из дома, но что я могла сделать? Запрещать, чтобы она тайком от меня бегала? Я не хотела. У нас с ней другие отношения были. Надо в каких-то случаях уступать, чтобы не было конфликтов.
И потом, мне не хотелось, чтобы она все время дома сидела и держалась за мою юбку. В 17-18 лет - это же невозможно!
И никаких предчувствий у меня не было. Но какая мать не волнуется, когда ребенок уходит?
И каждый раз она мне говорила: "Мам, ну что ты переживаешь! На этой дискотеке ничего не может случиться. Там двадцать раз проверят, там лишь бы кого не пускают. Там только «русские», почти постоянно одни и те же люди. Там ничего не может случиться".
Она мне всегда звонила в последний момент, перед тем, как зайти в помещение: "Мама, у меня все в порядке, я захожу". Потому что из дискотеки невозможно было звонить, там было очень шумно.
А в тот вечер она не успела мне позвонить. И до двенадцати я еще не начала волноваться. Бывало такое, правда редко, что она мне и не звонила. Я ее начинала ругать, а она: ой, мам, извини, отвлеклась, забыла…
Я как раз смотрела «Московские каникулы» по телевизору, я это очень хорошо помню, когда мне позвонил Рома, друг Вики, и сказал: "Тетя Слава, был взрыв на дискотеке, и Ира с Викой пострадали". Я спросила: "Что значит – пострадали?" Он мне говорит: "Я вам не могу точно сказать, нас полиция отогнала за загородку, но они обе лежат". Я растерялась. Он говорит: "Включите телевизор, там будет написано, в какие больницы их могли повезти". Я включила телевизор и увидела, что там творится. Ирочку по телевизору я не видела. Позвонила сестре. Она схватила такси и приехала со своим сыном. Я позвонила своим хозяевам, у которых я работаю. Они давно в Израиле, они стали обзванивать больницы. Потом моя хозяйка приехала за мной на машине. Мы оставили Андрюшу, сына сестры, дома на всякий случай. Мало ли? А вдруг она позвонит? И поехали искать ее.

Юлия Скляник: 15 лет. Репатриировалась сюда 11 лет назад с семьей из Ташкента.

Ирина, мама:
В четверг мы с ней вместе пошли в парикмахерскую, она подстриглась, еще парикмахерша спрашивала: у тебя что, сегодня день рождения? Юля сказала: "Нет. Просто у нас завтра все фотографируются. Я хочу быть красивой. В пятницу их должны были в школе сфотографировать на виньетку, и она к этому готовилась. Она заканчивала последний класс средней ступени и должна была перейти в старшую школу.
У нее были волосы до лопаток, она подстриглась до плеч, и ей было очень хорошо, она такая красивая была!
В пятницу она вернулась из школы, и они  ругались с сестрой из-за вещей.
Она пришла такая обиженная, и говорит: "Вот видишь, Света опять мне не дает джинсы". После того, что случилось, Света их нашла, и говорит: смотри, она мне их оставила. И цепочку, которую она носила, не снимая, и даже ночью в ней спала, в этот день она почему-то вдруг оставила дома. Удивительно, что она ее сняла.
Я очень четко запомнила, что в этот раз Юлечка надела - черные брюки и черную маечку. Она ушла такая красивая, с новой прической, украсила волосы бабочками. Я ее поцеловала, сказала – счастливо, и она пошла. Мне Юля сказала, что они с девочками идут на дискотеку «Скуп» в Ришоне. О Дольфи вообще не было речи. Как она туда попала – я не могу понять до сих пор. В общем, все складывалось, как злой рок.
У Юльки был друг – Шауль. Она ради него все на свете могла бросить и сломя голову бежать с ним. Он ее звал в пятницу на набережную Бат-Яма, но она почему-то не пошла с ним. Другая ее подруга, Натали Нисим, израильтянка, звала ее к себе ночевать – она не захотела.
И вообще в Тель-Авив она обычно не ездила одна. Она была в Тель-Авиве всего несколько раз и только со старшей сестрой.
Кстати, когда я узнала, что они несколько раз были в «Пачо», я им сказала: «Девочки! Мне так не нравится, что вы туда ездите, потому что там Яффо, арабов много». Они еще смеялись надо мной: «Ничего не может быть. Ну, если теракт, то, значит – судьба!» У меня всегда было предчувствие, что что-то случится. Но не в этот раз.
Я с ней разговаривала за десять минут до взрыва, это потом выяснилось. Обычно я всегда ей позже на мобильный звонила – узнать, как они, где они. А в этот день я с ней разговаривала в 11.33, это я как раз хорошо запомнила. Она позвонила и сказала: "Мы в очереди на вход". Я ей говорю: "Отдыхай! Береги себя!" И все. И потом, буквально через 25 минут, мне позвонила одна из подружек и сказала, что был взрыв в Дольфи. Я тут же стала ей звонить, но телефон не отвечал. Позвонила старшей. Она была в панике. Все закрутилось, завертелось… Я позвонила мужу, он приехал, и мы помчались ее искать.

Диаз Нурманов: 21 год. Неполных два года назад репатриировался сюда из Ташкента. Один. Служил в боевых частях Армии Обороны Израиля.

Виктор Комоздражников, друг и сосед по квартире:
Я проснулся часов в двенадцать дня, как и Диаз. Помню, я сидел за компьютером и что-то печатал. Он говорит: у тебя есть игрушка какая-нибудь, чтобы поиграть на компьютере? Я говорю: да, у меня есть самолеты. Хочешь, я тебе сейчас проинсталлирую?
Потом ко мне двоюродная сестренка Таня  пришла со своим парнем, и говорит: мы с Ниром идем сегодня вечером на дискотеку в «Мегаполис». Если хотите, пойдемте с нами. Я говорю: конечно, пойдем, что мы будем здесь сидеть?
А Диаз буквально только в четверг вечером вернулся с базы. Он тоже говорит: пойдем. Он себе гелем волосы зачесал. Потом мы вышли из дома, и я ему говорю: зачем ты так прилизался, все равно - наденешь каску, и вся твоя красота уйдет? А он мне: там, на месте подправлю как-нибудь. Вдруг Диаз говорит: давай заедем в Дольфи, там у меня Наталья, я хочу ее забрать, чтобы мы вместе пошли в «Мегаполис». Я говорю: но как? Мы же втроем не можем ехать на одном мопеде! Он говорит: ну, мы приедем туда, найдем ее, мы сядем в такси, а ты поедешь следом за нами. Я говорю: ладно.
Мы поехали с Диазом на моем мотоцикле и договорились с Таней, что встретимся в 11 часов около «Мегаполиса». Они как раз в одиннадцать открываются.
В пол-одиннадцатого мы выехали из дома. От моего дома до Дельфинариума я как-то засекал – ровно семь минут езды. А в тот вечер мы ехали пятьдесят минут. То не было поворота налево, то не было поворота направо, и мы постоянно ехали кругами. Все время надо было поворачивать или ехать в объезд. В общем, в тот вечер мы приехали туда в двадцать минут двенадцатого.

Светлана Губницкая, хозяйка магазина, над которым снимали квартиру Виктор и Диаз :
Мальчик со своим товарищем жил здесь, наверху, над магазином. А так как они жили одни, очень часто заходили сюда. Больше всего им не хватало внимания матери. Диаз был очень собранным и целеустремленным. Он обладал очень цельным характером. Он хотел быть полезным стране, в которой живет. И когда он узнал, что ребята здесь служат в армии не за страх, а за совесть, он попросился в боевые войска.
Он в тот день получил увольнительную и планировал поехать к маме. Ему без мамы было так одиноко! А мама жила в Москве и не собиралась в Израиль, потому что там у нее маленький ребенок. К тому же она знала, что здесь неспокойно, и Диаза уговаривала: «Может, ты вернешься? Или переедешь в Америку?». А он говорил: «Нет, мама, не существует никакой Америки. Есть только одна страна – Израиль». И все время пытался убедить в этом маму. И в тот день – пятницу, 1 июня – он раза три звонил маме и умолял ее: «Мама, приедь!». Словно душа его кричала. А когда случилось горе, работники посольства помогли, и его мама буквально на следующий день была здесь. Никак осознать не могла, что случилось непоправимое…
Он в тот день пришел из армии, отдохнул… У него была очень приятная девочка, Наташенька, 15 лет, ребенок. Ребята здесь, к сожалению, гораздо старше своего возраста. Из-за того, что происходит вокруг. В тот день они решили отдохнуть на набережной. Что еще нужно молодым? К тому же русская дискотека под боком.

Мария Тагильцева: 14 лет. Была единственной дочерью. Они с мамой приехали два года назад из Каменск-Уральского.

Ольга, мама:
В четверг мы ехали с работы, и я говорю одной женщине: "Ира, мне так грустно, я не знаю, почему". Она мне говорит: "Ольга, да ты что? У тебя ведь все хорошо. У тебя Машутка. У тебя друзья. Что ты грустишь?" А на следующий день это все произошло. И я поняла, почему я грустила.
В пятницу Машутка пошла с девочками в парк. Потом поужинала и начала собираться, краситься. Спрашивает меня: мама, можно мы пойдем с девочками на дискотеку в промзону?
Каждый раз в пятницу у нас стычки с ней были из-за этого: я ее никуда не пускала. Я всегда была против, чтобы она уходила из дома. Но она же растет. Ей же хочется с девочками куда-то пойти. А мне нужно, чтобы она дома была. Я ее не отпускала никуда. Она ругалась, угрожала, устраивала скандалы – мама, ну не могу же я все время дома сидеть!
А в тот вечер я подумала: ну как ее удержать? Ее не удержишь. Сейчас у нее такой возраст - переходной. Это просто невозможно. И я сказала - хорошо.
Мы ей купили босоножки недавно. Но они ей немножко натирали. Маша меня спрашивает: "Мама, в чем мне пойти - в ботиночках или в босоножках?" Я ей говорю: "Иди в том, в чем тебе удобно". Потом она надела черные брюки, черную блузку. Я ей говорю: "Машутка, что ты все черное одела? Ты же обычно так не одеваешься". Она мне: "Ты знаешь, что-то мне так хочется". Я спросила: "Машенька, что ты такая грустная?"
Сейчас я думаю, что она знала, куда едет, и переживала, что сказала мне неправду. Если бы она мне сказала, что едет в Тель-Авив на эту дискотеку, я бы ее не пустила. Она бы разрешение мое не получила и не поехала бы. У нее было с собой 13 шекелей – ровно столько, сколько надо, чтобы доехать до промзоны и обратно. 13 шекелей я ей дала на дорогу! Я же не знала, что она поедет в Тель-Авив.
А мы пошли с друзьями в кафе на набережную.
Вечером мне позвонила на мобильный мама третьей подружки, которая должна была с ними поехать, но осталась дома. Наши девочки втроем дружили и всегда вместе ходили. Она мне говорит: ты знаешь, что в Тель-Авиве был взрыв? Я спросила: а что случилось? Она мне говорит: Машутка там. Я говорю: Как там? Не может быть! Она говорит: Маша только что, в полдвенадцатого, к нам звонила.
Мы тут же поехали домой и стали смотреть новости, звонить по всем телефонам. Я стала звонить ей на мобильный – отвечал автоответчик. Тогда я застыла на месте от ужаса. Мы позвонили знакомому, он в Холоне работает. Он все больницы обзвонил - ее нигде не было. Он нам сказал: съездите в морг, удостоверьтесь, что ее там нет. И мы поехали в морг.

Раиса Немировская: 15 лет. 7 лет назад они с мамой репатриировались в Израиль из Ташкента.

Любовь, мама:
Утром Раечка была в школе. После уроков она встретилась со своей подружкой Мариной, и они договорились пойти вечером на дискотеку. Я думаю, что они решили идти на эту дискотеку, потому что она была бесплатной для девочек. Мы ведь в последнее время трудно жили. Раечка мне, конечно, не сказала, что эта дискотека в Тель-Авиве. Я думала, что она у нас, в Нетании. Она вообще в первый раз в жизни поехала в Тель-Авив.
У нее было очень хорошее настроение. Только оделась она во все черное. Я очень не любила, когда она надевала черное. Я ей сказала – одень хоть что-то белое, верх или низ. Но она не захотела.
Рая сказала, что придет с дискотеки, как обычно, чтобы я не волновалась. И я не волновалась, я смотрела телевизор и ждала ее. Я думала, что она вернется в час-два ночи, и когда она не вернулась, начала волноваться… А потом приехали родители Марины и все рассказали. И мы вместе поехали их искать. И только под утро узнали о трагедии.

Сергей Панченко: 20 лет. Турист, приехал в Израиль из Комсомольска-на-Днепре. Единственный сын у матери.

Наталья, мама:
С утра мы все работали. Потом мы с мужем решили поехать в сауну, и уже выходили из дома, когда сын вернулся с работы домой. Мы с ним виделись буквально десять минут. Он остался дома, включил стиральную машину, как я просила. Часов в десять я позвонила ему на мобильный, и он сказал, что все сделал и что он уходит на дискотеку.
А у нас дома уже все было готово для шашлыков. Мы вернулись с друзьями из сауны, сели жарить шашлыки, и в двенадцать часов ночи сосед, израильтянин, нам сказал, что был взрыв в Дольфи. Конечно, мы тут же бросили эти шашлыки, вернулись в дом и стали смотреть телевизор. Там называли номера телефонов, по которым надо было звонить. Я все всматривалась в хронику, там же шел прямой репортаж – не мелькнет ли его лицо? И всю ночь, с 12 ночи по 5 утра, я звонила на его телефон. И около пяти утра мне по нему ответили. Я очень обрадовалась, думала, что это – он. Но меня просто пригласили приехать в больницу, и ничего больше не сказали. И тогда я взяла такси и поехала в Ихилов.

Елена и Юлия Налимовы: 18 и 16 лет. Пять с половиной лет назад с матерью и бабушкой приехали в Израиль из Екатеринобурга. Учились в школе Шевах-Мофет.

Алла, мама:
С утра они пошли в школу, а вечером собрались на дискотеку, потому что у младшей, Юли, 29 мая был день рождения, и они решили с подружками собраться и отметить его там, потанцевать.
Когда они вернулись со школы, попросили меня: мама, все, что есть в шкафу, мы уже надевали на дискотеку, давай поедем на базар и купим чего-нибудь новенькое.
И мы поехали на базар Кармель. Там была распродажа, и я купила: одной – брючки в обтяжечку, другой – бриджи, почти одинакового цвета, футболочки обеим коротенькие. Они были такие довольные, такие красивые… Накануне у Юли был день рождения, и подружки устроили ей вечеринку-сюрприз. Она вернулась домой с кучей подарков, счастливая и веселая.

Фаина, бабушка:
У Аллы сохранились платья, которые она носила, когда еще была молодой девушкой. И она говорит: девочки, давайте, оденьте-ка платья, которые я в детстве носила, посмотрю, какая я была в юности… Они надели эти платья, и как они бесились, что они только не творили! А Алла их фотографировала.

Алла, мама:
Все никак эту пленку не проявлю – сил нет.
Вечером они стали собираться на дискотеку, краситься, наряжаться. Я еще помогла Юлечке хвостики завязать, переплела их белыми резиночками – они «киски» называются, а Леночке попеняла: Алена, зачем ты ногти зеленым лаком покрасила? Но Лена сказала, что «понимаешь, мама, на дискотеке такой ультрасвет, это будет очень эффектно».
Они каждую пятницу ходили на эту дискотеку.
Юля все поторапливала Лену, боялась опоздать. На пятничные дискотеки они всегда ходили из пешком – денег на такси в субботу у них не было. А на дискотеку сами себе зарабатывали: раз в неделю подрабатывали официантками в кафе.

Бабушка:
Мы все время за них боялись и предупреждали, чтобы они не ездили автобусом, лучше пешком шли. Чтобы не ходили туда, где много народа. Но это, казалось, была такая безопасная дискотека. Там были все их подружки, все друзья.

Мама:
Кто мог представить, что террорист пойдет «русскую» дискотеку взрывать?! Даже и думать не думали об этом! Я их отпускала туда спокойно. Я только говорила – не отключайте мобильные телефоны, будьте со мной на связи…
Последний раз я увидела девочек в пол-одиннадцатого. «Ну, мы пошли», - сказали они. Бабушка, как обычно, сказала им: "Идите с Богом!"  Они сказали, что придут в пять-полшестого утра. И ушли.

Бабушка:
У меня душа болела за них всегда. Они уходили – я спать не могла, пока они не придут. Они придут, я засыпала, как убитая. А так ходила по квартире все время…
А в этот вечер Алла тоже пошла гулять. А мы сидели с Сашей, младшеньким, ему 14 лет, и смотрели телевизор. И, видно, Саша услышал по телевизору, что был теракт там, где они были. А я сидела и ничего не понимала, потому что я иврита не знаю. Саша стал звонить по всем больницам… Ему везде отвечали – нет, нет, нет, нет… И вдруг мама пришла, и кричит ему: Саша, иди сюда. Она тоже все слышала.

Мама:
Я пошла гулять, в машине включили радио, и я услышала о взрыве. Было 12 часов ночи. Я сразу стала звонить девочкам на мобильные – они не отвечали. Я подумала, что пока я доеду до дискотеки, их уже всех увезут. Поэтому я сразу поехала по больницам.

Алексей Лупало: 17 лет. Приехал с родителями из Комсомольска на Днепре полтора года назад. Работал, помогал родителям и зарабатывал себе на учебу – хотел стать юристом.

.Иван, отец:
Алеша рано встал, потому что в полшестого утра ему надо было уже быть в Тель-Авиве на подработке. Я встал раньше него, приготовил ему легкий завтрак. Он покушал и уехал. Алеша должен был работать до десяти вечера, но там не было каких-то материалов, и в шесть часов вечера он уже был дома. Выскочил, помог нам занести сумки – мы с женой возвращались с рынка. Мы начали готовить ужин, а он торопился на встречу с друзьями. Мы принесли торт, позвали Алешу к чаю, а он говорит: «Нет, попью с вами чай уже после дискотеки. Вы меня дождитесь». 
Мы не могли ему запретить выходить гулять - ведь он много работал, ему хотелось немножко отдохнуть, развлечься с друзьями. Не так часто они на дискотеку выходили, больше просто на улице сидели, играли на гитаре, слушали музыку. Часто ходили друг к другу домой.
А в этот день мы знали, что он идет на дискотеку, и не особенно волновались – он шел туда не в первый раз, и всегда все было в порядке. Мы не думали, что это может случиться на дискотеке. Мы были уверены, что нас это горе не коснется.   

Любовь, мама:
Все равно мы всегда за него переживали. Всегда дожидались его с дискотеки, не ложились спать, все прислушивались к шагам за дверями. Он тихонечко заходил, боялся разбудить нас, думал, что мы спим.
Когда мы услышали про взрыв на дискотеке, стали набирать его номер мобильного – он не отвечал. Мы, зная его, думали, что он не может сейчас ответить, потому что оказывает кому-то помощь, не до телефона ему сейчас.

Ян Блюм: 25 лет. Работал охранником в этой дискотеке. Репатриировался из Киева с женой и дочкой полгода тому назад..

Ирина, жена:
Это была его первая работа в Израиле. Ему многие друзья говорили: «Ян, оставь это дело». А ему там нравилось: русская дискотека, общение. Он шел туда с удовольствием. Он всего полгода успел на ней поработать.
Накануне, в четверг, Ян работал ночью – кроме дискотеки, он охранял детский аттракцион. 
В пятницу он приехал с работы, пошел на рынок, купил продукты. Потом забрал ребенка из садика, и мы прилегли днем немножко отдохнуть. Проснулись, покушали – и Ян уехал. Он хотел уже доработать этот день и больше не ходить на дискотеку, потому что на следующей неделе у него начинался отпуск. Мы купили билеты на самолет, хотели проведать родителей на Украине.
Он ушел в восемь вечера. Я теперь думаю: ведь он же хотел в этот день не пойти на работу, спрашивал меня: «Может, мне сделать выходной?». Я говорю: «Сделай». А он: «Ну, ладно, вот последнюю дискотеку отработаю - и все». Так и получилось – и все…
Мне запомнилось, что он взял с собой магнитную карточку поликлиники «Маккаби», которую раньше никогда не брал. Его друзья мне потом рассказывали, что он вдруг вытащил ее при всех и пошутил: «Все взяли больничную карточку?». Оставил дома свой мобильный, сказал мне, как обычно: "Пока! До утра!" И ушел.
А я гуляла с ребенком, потом мы вернулись домой, и я положила его спать. Часов в двенадцать ко мне пришла мама Сергея, друга Яна, еще его отец был у нас, мы сидели и смотрели телевизор. И вдруг позвонил Сергей и сказал о взрыве. Мы сразу стали звонить друзьям Яна, они начали нас успокаивать, что ничего страшного случиться с ним не могло. Когда я узнала, что Ян попал в этот взрыв, мы сразу поехали в больницу.

Марина Берковская: 17 лет. Вместе с родителями репатриировалась четыре с половиной года назад из Ташкента. Училась в школе Шевах-Мофет.

Лилия Жуковская, мама:
За полторы недели до взрыва, 21 мая, у Мариночки был день рождения. Все звонили, поздравляли ее, она получила поздравительную открытку от подружки из Ташкента…
В пятницу 1 июня она, как обычно, ушла в школу. Отзанималась. Я пришла с работы, накормила ее обедом. Потом пришел репетитор по математике. Они должны были заниматься полтора часа, но через час Марина вышла и сказала: мама, я очень плохо себя чувствую. Она стеснялась это сказать преподавателю сама, и я ему сказала.
После его ухода я села на диван смотреть телевизор, а она положила головку мне на колени и уснула. Пока она спала, пищал ее мобильный, но я не хотела ее будить.
Потом она проснулась, посмотрела на мобильный и спросила меня: "Почему ты меня не разбудила? Это меня Наталья на дискотеку зовет. Потом весь месяц будут экзамены, и нам некогда будет развлекаться".
А неделю назад она на этой дискотеке была - первый раз в жизни. Она все тянулась к русским компаниям, хотела пойти именно на русскую дискотеку.
Я ее уговаривала не ходить, так как там шумная музыка, и надо танцевать, а она плохо себя чувствует. Но не уговорила - она обещала Наташе, что пойдет. И она стала собираться, одеваться, краситься… Советовалась со мной, что надеть. Последнее время она очень похорошела: похудела, стала стройненькой, с хорошей фигуркой. Сидела на очень строгой диете, потому что, говорила, мальчикам нравятся худенькие.
Она надела розовую кофточку, а на шею - новую цепочку, с бабочкой. Потом эту цепочку, и эту бабочку, и сережки, и кулончик я по сто раз рисовала в Абу-Кабире…
Ключи и мобильный телефон она не взяла, чтобы не таскаться с сумкой. Мариночка сказала мне перед уходом: "Ты ложись спать, а когда я позвоню, ты открой, но свет не зажигай, и глаза не открывай, чтобы не проснуться". Они с Наташей хотели пойти пораньше, и не ждать всех друзей, потому что девочкам только до двенадцати был вход бесплатный. Если бы она их подождала! Они пришли туда через пять минут после взрыва.
Она меня спросила: "Ты меня проводишь?" Я ответила: "Сейчас возьму Чарлика (собачку), и мы с ним вместе проводим тебя до остановки".
Я вернулась с собачкой и пошла купаться. И поэтому, из-за шума воды, я не слышала взрыва. Я постелила Мариночке постель, чтобы, она могла сразу лечь спать, когда вернется, и положила рядом ее любимого мишку. Я уже собиралась ложиться, было десять минут первого, когда раздался первый звонок. Какой-то мальчик спросил Марину. Я говорю: Марина ушла с подружкой на дискотеку. А ты кто? Он говорит - одноклассник, и больше ничего не сказал.
Минут через пять – опять звонок. Звонила Маша. Она тоже спросила про Марину. И я опять сказала, что Марина с Наташей – на дискотеке. И спрашиваю: а что такое? Что вдруг ты ночью звонишь? Она сказала, что в Дельфинариуме был взрыв. Я спросила: "А Наташин мобильный ты знаешь?" Она мне дала номер телефона Наташи, я стала звонить по нему – он молчал.
Потом звонить стали беспрерывно. И я у кого-то спросила: как узнать, что там происходит? Мне сказали, что надо включить телевизор, там все показывают и сообщают. Я включила телевизор и увидела, что там творится. Поставила на стол около себя телефон, Маринин и свой мобильные, и по ним все время звонили и спрашивали, где она, а я не знала что отвечать. Я только говорила, что ее нет.
Потом я, наконец, дозвонилась до Наташи. Спросила: "Марина с тобой?" Она говорит: нет. Я говорю: "А где она?" Она отвечает: "Я не знаю. Тут был сильный взрыв, все испугались, что будет еще один взрыв, сказали нам бежать, мы побежали, и я не знаю, где она". Я ей сказала: "Найди ее!"
А в это время по телевизору начали передавать номера телефонов больниц, и я тут же начала звонить. Дозвониться было очень тяжело, все время было занято.
И везде мне говорили: нет. И я металась по квартире, от телевизора к телефонам, потому что все звонили.
Потом сообщили номер телефона мэрии, и я позвонила туда, попросила помочь, сказала, может, меня плохо понимают на иврите. Работница мэрии
сама стала звонить по больницам, а потом перезванивала мне и говорила, что  ее нет, но списки уточняются, может, что-то выяснится.
Потом объявили номер телефона Абу-Кабира. И я дозвонилась туда и дала подробное описание, в чем она была одета, какие у нее были украшения и особые приметы.
Я все время смотрела на часы и высчитывала: автобусы не ходят, ну может, она в шоке, идет медленно, еще полчаса, еще десять минут, сейчас должна прийти, должна позвонить снизу, чтобы я ей открыла…
Потом позвонила Наталья, и сказала, что надо поехать в больницу. А я говорю: как же я уйду, если у Мариночки нет ключей? И потом, куда же я одна поеду, в какую больницу раньше? Она позвонила в четыре часа утра и сказала: я сейчас с мамой и братом подъеду за вами, вы спускайтесь вниз, и мы поедем вместе.
Я все продолжала думать: как же Мариночка попадет в дом, если меня нет дома? И я оставила ей записку у наружной двери: «Мариночка, я поехала тебя искать, с Наташей. Если ты придешь, то не уходи, позвони мне на мобильный. Твой и мой телефоны у меня с собой».
И мы поехали в ее искать.

Катрин Кастаньяда: 15 лет. 6 лет назад  репатриировалась с мамой и отчимом в Израиль из Колумбии. Дружила с Аленой Шапортовой.

Люди, мама:
О том, что случилось, я узнала по телевизору. Муж смотрел телевизор, услышал о взрыве и спрашивает меня: Люди, где Катерин? Я ему сказала, что на дискотеке в Дельфинариуме. А он мне сказал, что там был взрыв. Мы стали смотреть телевизор, увидели девочку, похожую на Алену, но это была не Алена. Катерин по телевизору мы не видели. Но мы же знали, что она там! И мы поехали в больницу ее искать.

Ури Шахар: 32 года. Занимался организацией досуга детей в районном клубе Рамат-Гана.

Ури не собирался идти на дискотеку. После тяжелой трудовой недели в выходной день он гулял по Тель-Авивской набережной, а на стоянке возле Дольфи была припаркована его машина. Когда он выруливал оттуда, его и настигла взрывная волна.
Ури не был женат, и детей у него не было. Он работал в одном из клубов Рамат-Гана организатором отдыха детей. Его все очень любили. От их семьи к пострадавшим во взрыве в Дельфинариуме ездили две немолодые женщины – видимо, мама и тетя.

0

10

Раненые

Алена Шапортова:. Поступила в приемный покой больницы «Ихилов» в критическом состоянии. Металлический осколок взрывного устройство пробил череп девочки над бровью и застрял в тканях головного мозга. Все левое полушарие уничтожено. Ей было сделано около десяти сложнейших нейрохирургических операций, через 12 дней после взрыва она вышла из коматозного состояния и впервые открыла глаза. Все девочки, которые приблизительно в таком же состоянии туда попали – умерли. В живых осталась только она одна. До сих пор она находится в реабилитационном центре Левенштейн в Раанане, и будет находиться там еще очень долго. В настоящее время Алена наполовину парализована. 11 октября 2001 г. ей исполнилось 15 лет.

Игорь Шапортов, отец:
Аленка с Катерин, с подружкой ее – Катрин Кастаньедой, которую разорвало на месте - отпросилась на дискотеку.
А у нашей знакомой был день рождения, мы собрались и поехали в ресторан «Олимпус», в Ришоне. С самого начала все пошло наперекосяк: то что-то забыли, то заблудились, то не туда заехали… Часов в десять вечера моя жена говорит: у меня дурное предчувствие, я позвоню Алене, чтобы она ехала домой. Я ей говорю: что ты ее будешь трогать? Все равно дома никого нет, мы здесь. Тем более, они с подружкой готовились, наряжались специально…  Я ей не разрешил звонить. Все-таки молодежь, они хотят отдохнуть. Я не думал, что будет беда такая. А Ирина… Материнское сердце чует беду. Это уже не раз доказано. Жаль, что она не позвонила, но… что случилось, то случилось.
Когда мы, наконец, приехали в ресторан, все гости были одеты в черное. Как-то странно это выглядело. Я говорю: вы что, на поминки собрались?
А потом… у именинницы брат работает в полиции. Сразу после взрыва он позвонил и сказал: теракт в Дельфинариуме. Мы же знали, что Аленка туда поехала. Мы стали звонить ей на телефон – никто не берет трубку. Какой уж тут праздник! Все сразу поехали ее искать.
Момент взрыва Алена не помнит. Профессор сказал, что она боли не чувствовала. То есть она потеряла сознание мгновенно. И из того, что происходило – не помнит ничего. Хотя врач со скорой помощи говорит, что еще десять минут она была в сознании. Потом, может быть, был болевой шок. Но я не медик, и не берусь об этом судить.

Надежда Деренштейн: 18 лет. Сломано два ребра, пробито легкое, лопнула барабанная перепонка. Ранены обе ноги , осколочные ранения по всему телу
Я хотела пойти на дискотеку, а мама меня не отпускала. Я устроила скандал, потому что хотела в пятницу выйти куда-то. Я долго сражалась, и в конце концов, меня отпустили.
Я расстроенная, вся в слезах, звоню Аньке: все такие плохие, мама меня не понимает, я приду к тебе ночевать.
Прихожу к ней, реву, она меня успокаивает и говорит: Надежда, надо немного развеяться, отдохнуть. Поехали куда-нибудь! Я говорю: куда ехать? У меня ни копейки нет! А она: ничего, у моей мамы возьмем.
Анька оделась, и мы решили поехать в Дольфи, потому что там вход бесплатный. Анька знала эту дискотеку, а я там ни разу не была. Черная кошка нам два раза дорогу перебежала. Аня говорит: может, не надо ехать? Я отвечаю: да ладно, наплевать! Сели в такси, и я помню, как просила таксиста: возьми у нас двадцать пять шекелей, потому что у нас только пятьдесят, чтобы хватило туда и обратно. Оставь нам половину, чтобы домой вернуться. Он сказал: «Хорошо», - высадил нас около мечети на набережной и говорит: «Возвращайтесь с миром!»
Ну, мы и вернулись. Только не на такси, а на амбулансах. И не домой, а в больницы.

Аня Синичкина: Была ранена в ногу и в голову. Частично потеряла зрение, барабанная перепонка перебита, проблемы со слухом остаются.

Я сидела дома. Илюша, мой парень, сказал: Анька, извини, но мне не хватает денег на тебя. Мы идем в «Yellow» в Яффо, и если нам там понравится, то в следующую пятницу пойдем вместе. Ты не обидишься? Я говорю: нет, Илюша. Какие обиды? Я посижу сегодня дома, с мамой. Они уехали, я искупалась. И вдруг мне звонит Надежда. Я думала - что-то случилось. Она мне говорит: я со всеми поругалась. Я ей отвечаю: приезжай ко мне. Приходит она вся в слезах, заплаканная, и говорит: я умереть хочу. Я ей: ты что, совсем глупая? Такие вещи говоришь! Мы посидели, и я предложила: Надька, надо развеяться! Она говорит: а куда пойдем? Денег нет! Я говорю: поехали в Дольфи! Она спрашивает: а где Илья? Я говорю: Илья в «Yellow» уехал, с Ромой. Она говорит: друзей нет, вот оторвемся! Мама говорит: «Аня, такая ситуация в стране, какие дискотеки?» Я говорю: «Русских» не взрывают! Я скоро вернусь, ключи дома оставлю». Надежда оставила у меня и кошелек, и мобильник. Мы взяли с собой только паспорта, и я – свой телефон. И ушли.

Раиса Белалова: У нее и у ее брата Саши  в теле застряло множество осколков, и подросткам предстоит пройти несколько операций по их извлечению.

- Мы решили пойти на дискотеку отметить день рождения моей подруги и девушки моего брата – Карины. Мы с подружкой уговаривали их с братом пойти в другую дискотеку, мы хотели - в израильскую. Но они хотели именно в «русскую». И потому, что для девочек было бесплатно. Я, когда об этом узнала, была не одета, не накрашена, без денег. Мы с подружкой сняли туфли и бегом побежали домой. Добежали за пять минут, чуть ли не с другого конца города. Было полдевятого. А маршрутка нас ждала ровно до девяти часов, нам сказали: не будет вас в девять часов – уезжаем. Мы взяли деньги, побежали назад, потные –  и успели. Даже накрасились в маршрутке. Я предложила: давай на два часа пойдем туда, где бесплатно, в «Дольфи», а потом пойдем в другое место – в «Триллениум». Подруга мне сказала: «Хорошо». Но мы не успели, ни туда, ни туда…

Рита Абрамова: Металлический шарик пробил легкое и опустился в диафрагму, она не могла дышать, из легкого откачивали кровь. Возможно, предстоит операция по удалению шарика.
Тройной перелом руки. В переломанной  ноге, от бедра до колена, стоит стальная спица.

За два или три дня до 1 июня я увидела рекламу, что в пятницу в Дольфи для девушек вход бесплатный. Я позвонила своей подруге Симоне и спросила: Ты хочешь пойти? Она ответила: Посмотрим.
В пятницу у нас были экзамены. Мы учились в разных школах. Она сдавала экзамен по литературе, а я по математике. Она позвонила и сказала, что ей поставили самую высокую оценку. Она была так счастлива! И у меня тоже экзамен хорошо прошел, я тоже получила высокую оценку. И мы решили – мы всю неделю сидели дома и занимались, а сегодня пойдем куда-нибудь и погуляем. Когда стали выбирать куда идти, решили: все равно в Дольфи бесплатно, так пойдем в Дольфи. Потанцуем.
Мы не думали ни о чем плохом, но до этого была попытка взрыва в Иерусалиме, и именно в районе дискотек. Вообще, когда был очередной взрыв, мы с Симоной это обсуждали, говорили о том, что там могла быть она или я, или кто-то из наших знакомых. Может быть, какая-то мысль об опасности и мелькнула, но что именно в этот вечер, именно в Дольфи?! Всегда думаешь: почему именно там и тогда, где будешь ты?
Мы везде и всегда гуляли с Симоной, моей лучшей подругой, Симоной Рудиной, которая умерла. Если мы куда-то ходили, то – с ней. На этой дискотеке мы не часто бывали, всего раза три-четыре. Если мы собирались куда-нибудь в пятницу, я обычно приходила к Симоне, мы одевались, красились, и от нее ехали гулять.
Так было и в этот раз. В тот вечер мы не сразу решили пойти в Дольфи. Пока одевались, (а мы обычно перемеривали двести пятьдесят одежек, пока останавливались на чем-то одном), она поругалась с отцом, и у нее испортилось настроение. И она сказала: я никуда не пойду. Я говорю: Симона, как не пойдем, мы же уже почти одеты! Тебе не жалко, что мы целый вечер проведем дома?
Тогда она сказала: ну ладно, пойдем на набережную и просто так погуляем, а в Дольфи не пойдем. Я сказала – ладно, лишь бы выйти из дома.
Мы поехали туда на такси. Тут позвонила моя мама, и мне удалось уговорить ее, чтобы она разрешила мне остаться ночевать у Симоны. И говорю: Симона, я остаюсь у тебя ночевать! Она ужасно обрадовалась, и говорит: тогда пойдем сначала в Дольфи, а потом погуляем, и вернемся уже ко мне.

Полина Харитонская: Ранение в ногу, волосы сгорели.
В тот вечер я никуда и не собиралась идти, как вдруг мне позвонила подруга Наталья и, чуть не визжа от радости, закричала в трубку: Полина, быстро собирайся, сегодня в «Дольфи» бесплатно! Мы с ней быстро обо всем договорились и уже через полтора часа сидели в такси, и ехали в Дольфи.

Максим Мальченко: Открытые переломы обеих ног, ранение плеча. На одной ноге перебит нерв, и он не может двигать пальцами ноги.
В пятницу я пришел с работы и стал собираться на дискотеку.
Мы всю неделю туда собирались. Договорились с Лешкой и Сергеем, которые погибли, встретиться возле входа.
Мы туда ходили практически с открытия. Это было «наше место».
А за неделю до этого я познакомился с одной девчонкой, Алиной, которую тоже пригласил туда. Я вышел из дома около десяти часов вечера и поехал за ней. Я забрал Алину, она возле Дизенгоф живет, времени было еще достаточно, и мы решили пешочком прогуляться. Мы пришли туда, потом подъехали Сергей с Лехой. Все было нормально. Все было, как всегда.

Соня Шистик : Поврежден позвоночник, перебит нерв руки, осколок в легком., перелом ноги.
Дольфи открылся, кажется, в октябре, и скоро я начала туда ходить. Я туда ходила каждую пятницу.
В этот вечер я не хотела идти, у меня болел живот. Но все мои друзья пошли. Поэтому я тоже решила пойти.
Как раз в то время… у меня и моей самой лучшей подруги, которая умерла, у Жени Дорфман, было очень плохое предчувствие. Но мы думали, что должна произойти автокатастрофа. Не знаю почему, но всю неделю у меня было такое чувство.

Полина Валис: 18 лет. Осколки попали в спину и в руку, вырваны куски мышечной ткани в области колен на обеих ногах, повреждена барабанная перепонка, в стопе осколок.
Когда я пришла со школы, то сначала пошла спать. Мне надо было отдохнуть, потому что я знала, что всю ночь буду танцевать. Я хотела пойти, потому что два месяца готовилась к выпускным экзаменам, а в четверг, за день до этого, у меня был экзамен по гражданскому праву, и я очень хорошо его сдала. Так что решила пойти отпраздновать. Хотя тоже сомневалась – идти или нет, потому что на следующей неделе у меня должен был быть экзамен по математике. Но, в конце концов, я решила, что пойду. Экзамен подождет. Я договорилась с моей подружкой Эммой Скулишевской пойти в Дольфи. Она там подрабатывает – билеты продает.
Я учусь в северном Тель-Авиве, и там такие пофигисты… Там все уверены, что с ними никогда ничего не случится. И у меня такая уверенность была. Мы с подругой всегда ездили в школу на 25 автобусе, и там всегда было полно арабов, они с базара идут с большими сетками, сумками, торбами. И мы всегда прикалывались, что вот сейчас автобус взорвется.
Честно говоря, я не знаю, судьба ли, смешно ли, но я готовилась к экзамену по математике и прямо сказала своей подружке: вот пусть автобус утром взорвется, и я не приду на экзамен.

Катя Пелина: 16 лет. Осколочные ранения, ожоги. Повреждены нервы на обеих ногах, перебита артерия под левым коленом.

Я не ходила в школу, потому что как раз в этот день должна была приехать мама. Потом ко мне пришли девочки и предложили пойти на дискотеку. Не долго думая, я согласилась. Я раньше ходила на дискотеки, но не часто. В Дольфи вообще второй раз в жизни собралась. Первый раз мне там очень понравилось. Правда, позже у меня вдруг испортилось настроение, и я уже не хотела туда идти. Когда мы уходили, моя мама отговаривала нас идти: «Я только приехала, мы долго не виделись, может, не пойдешь?». А я ответила: «Русские дискотеки не взрывают».

Даниэль Шахмуров: Потерял слух. Находится в глубокой депрессии.
Я ходил в Дольфи каждую пятницу. Но на этот раз я не очень-то хотел идти, потому что мои друзья не смогли поехать, потому что у них не было денег. И у меня тоже… В этот раз не было денег ни у мамы, ни у бабули, мне свои последние восемьдесят шекелей отдала сестра, так как она видела, что я очень рвался туда, потому что меня подруга позвала. И я пошел.

0

11

«Я сейчас умру»

Рита Абрамова:
Мы встретились с нашими знакомыми и пошли в Дольфи. Было 11 часов вечера, мы хотели зайти, но охранники нас не пустили, сказали, что еще слишком рано. Мы немного погуляли, а потом вернулись. Там была уже довольно большая очередь. Мы в нее встали. В это время те ребята, с которыми мы пришли, отошли в сторону что-то купить, а мы стояли вдвоем с Симоной. Мы стояли и держались за руки, потому что я хотела продвигаться вперед. Мы продвинулись почти к середине, когда зазвонил мой телефон. Тот, кто звонил, молчал в трубку. Молчал-молчал и отключился. Мы с Симоной стали обсуждать, кто бы это мог быть из всех ребят и девочек, которых мы знали.
И тут раздался взрыв. Это было внезапно, я такого никогда в жизни не видела. Я увидела оранжевый… огонь, я не знаю, что это было, но мне как-то сразу стукнуло в голову, что это именно теракт, и первая мысль была – я сейчас умру, наверное. Вторая – бедные мои родители, когда они об этом узнают, им, наверное, будет очень тяжело.

Аня Синичкина:
Мы подъехали к Дольфи без пятнадцати одиннадцать - раньше, чем всегда. Было еще непривычно пусто. Но потом за каких-то двадцать минут собралось столько людей! Было очень много ребят - около киоска, на стоянке, перед входом... Около входа стояло человек триста.
Во-первых, бесплатный вход. Во-вторых, 1 июня - День Защиты детей. Кстати, международный. Я не знаю, как он отмечается, но многие решили его отметить на дискотеке. У кого-то выпускной, у кого-то день рождения...
Я в Дольфи с 17 ноября – с открытия - бывала каждую пятницу. Все знали друг друга в лицо. Мы там встретили много хороших знакомых.
У Нади сразу улыбка расцвела. Мы все время смеялись и разговаривали - Надежда, я, Вика, Ира Осадчая.
Вдруг я увидела Илюшу. Я говорю: Илюша, что случилось, почему ты здесь? А он мне отвечает: да вот мы решили последний раз в Дольфи сходить, и потом поедем в «Yellow». И у него такое злое лицо…
Я говорю: Илюша, что-то не так? А он мне: после дискотеки поговорим. Я говорю: что случилось? Скажи сейчас. Он - мне: я тебе сказал – после поговорим! Потом вдруг говорит: помни, что я тебя любил и всегда буду любить. Я говорю: ты что, больной, - такое говорить? А он мне отвечает: ты какая-то странная в последнее время. И я ему сказала: я тебя тоже люблю. Илюша в этот день был таким красивым! Он постригся, купил себе новую красную майку, новые штаны, новые туфли. Я ему говорю: Илюша, ты такой красивый сегодня! О чем ты хотел поговорить? А он: ничего, я просто посмеялся.
Мы посидели, и Рома… Рома у нас был любитель девушек. Он мог встречаться со всеми девушками сразу. Рома увидел кого-то в толпе. И потянул с собой Илюшу здороваться.
Девушек только до двенадцати пускали бесплатно. В пять минут первого пришлось бы платить. И поэтому столько много было около входа именно девочек. Парни пропускали их вперед. Своих девушек, не своих, знакомых – привыкли пропускать их первыми, чтобы они прошли бесплатно. Мы сидели на корточках, потом встали. Я сейчас благодарю Бога, что встали, потому что, если бы не встали, то осколки, которые попали в ногу, не дай Бог, попали бы в голову.
Я стояла сбоку с Илюшей почти за руку. Илюша стоял прямо около входа. Я ему сказала: Илюша, иди сюда, я хочу тебе пару слов сказать. Он мне говорит: после дискотеки поговорим. Я подхожу, нас спрашивают - сколько вас? Илюша оборачивается, говорит - ой, нас много, человек двадцать. Мы стоим, еще минута прошла. А потом я не помню, что было. Взрыв. Долгое время я не могла спать - закрывала глаза, и у меня в глазах  была эта вспышка. И в ушах стоял звон.

Максим Мальченко:
Когда мы подошли к Дольфи, было много народа. В одиннадцать обычно начинали уже запускать.
В этот раз должен был открыться третий, новый зал, и поэтому там были какие-то технические неполадки, как говорится, догоняли все «под шик». И поэтому дискотека открылась позже, минут на пятнадцать.
На дискотеки очень трудно пробраться в числе первых, потому что все хотят быть первыми. Но поскольку у меня там были знакомые, я и мои друзья всегда раньше всех.
На что я обратил внимание – так это на поведение Лешки (Алексей Лупало). Он как-то странно себя вел в этот день, обычно он был закомплексованным, стеснялся, а тут вдруг стал таким раскованным, словно ему на все наплевать.
Мы стояли возле заборчика у входа. Девчонка, которая запускает, спросила, сколько нас человек, я пересчитал – нас было шестеро. Она говорит: о'кей, заходите. И только она это сказала, как прогремел взрыв.

Полина Харитонская:
Возле дискотеки мы встретились с еще двумя нашими подругами, и уже вчетвером продолжали ждать открытия. Подошли еще четыре девчонки, и среди них я узнала свою подругу детства Аню Казачкову. Я была очень рада ее видеть. Со дня нашей последней встречи она очень изменилась - отрастила длинные волосы, начала краситься. Она повзрослела, так же, как и я. В тот вечер Аня была очень веселая.  Со своими тремя подругами она стояла в двух метрах от меня, оттуда все время слышался смех. Потом подошли еще наши знакомые девчонки, с одной из них – Лианой Саакян - я училась в одной школе. Мы все с нетерпением ждали открытия дискотеки. Я то и дело поглядывала в Анину сторону. И только где-то в полдвенадцатого начали запускать. Стало еще больше шума, смеха… Время подходило к двенадцати, а до этого всем девчонкам надо было зайти. Все стали спешить, в толпе началась небольшая давка. Мы встали почти около самого входа сбоку. Все шутили, смеялись. Впустили примерно человек десять, если не меньше, как вдруг, откуда-то сзади раздался глухой, но очень громкий звук: «Бум». Это было совсем недалеко от того места, где стояла Аня Казачкова с подругами.

Катя Пелина:
Я была там со своей подружкой Ларисой. Мы стояли уже в очереди в кассу, и я кричала, что не хочу никуда идти, требовала, чтобы мы поехали домой. Я видела, что она тоже хочет уйти, но как-то замешкалась и говорит: «Мы такой путь проделали, вот сейчас мы уже все здесь, так зачем уезжать…».  В эту секунду позвонил папа, и спросил, как дела и где мы. Я ему ответила, что мы уже у входа. Тут подходит Ира и говорит:
« Ну что, девчонки, заходим, а то скоро уже двенадцать». Я попрощалась с папой, положила телефон в сумку, и мы стали пробиваться к входу. Потом Лариса мне что-то хотела сказать на ухо, развернула к себе лицом, приобняла… И тут прогремел взрыв. Что-то резко обожгло мою ногу. Было такое ощущение, что горячий воздух откуда-то снизу попал в меня. И я увидела, как мое тело быстро отдаляется от Ларисиного. И больше я ничего не помню. Вплоть до того момента, как я очнулась на земле.

Сергей, двоюродный брат Яна Блума, бармен в Дольфи:
За несколько минут до взрыва мы стояли вместе у входа, болтали. Потом Яна послали проверить машины, стоявшие у «Дольфи» - нет ли там бомбы. Он проверил, все было в порядке. Вернулся, а через несколько секунд – взрыв.

Виктор Комоздражников:
Только мы приехали, Диаз снял каску, слез с мотоцикла. А я сижу и не выключаю двигатель, жду его. Я стоял сбоку с левой стороны напротив входа. Он мне говорит: я сейчас вернусь. Перед зеркалом от мопеда поправил прическу и пошел в очередь. Смотрит – Наташи пока нет. Тогда он попросил мой мобильник, чтобы ей позвонить. Я говорю: у меня там мало разговоров, как я тебе могу дать? Он мне говорит: я тебе потом новую карточку куплю. Он ей позвонил, а она ответила, что стоит около самого входа, возле этих железных заграждений. Они поговорили. Последнее, что я помню – он стоял лицом к зданию Оперы, и вот он поворачивается ко мне, с телефоном в руках, и говорит: «Витя, подожди, Наталья уже выходит». И только он сказал слово «выходит» - и вот эта вспышка с земли.

Надежда Деренштейн:
Возле Дольфи мы встретили еще двух девчонок знакомых – Вику (Агуренко) и Ирину (Осадчую). Посидели, поприкалывались. Потом Илюша подошел с Ромой: ну что, будем заходить? Мы говорим: давайте! И начали понемножку продвигаться. Анька куда-то отошла. А я обернулась и искала глазами еще кого-то знакомых, потому что знала, что в этой дискотеке много ребят из нашей школы. И тут произошел взрыв. Я увидела с правой стороны розовую вспышку, и раздался крик девчонок, на меня повалились тела – и это последнее, что я помню. Я, наверное, на какое-то время все-таки потеряла сознание.

Раиса Белалова:
Я говорила подругам – пошли в начало очереди. Они мне ответили, что не хотят идти туда, а я им говорю – ладно, вы как хотите, а я иду. И только отвернулась от них, чтобы пойти, как раздался взрыв.

Саша Белалов:
Я чуть дальше от сестры стоял с подругой, и ждал, когда подойдет наша очередь. Просто стоял и ждал. И тут раздался взрыв.

0

12

"Парнишка с барабаном"
Рядом с террористом

«Эдуард Варзоров, 22-х летний военнослужащий бригады «Голани» чудом остался в живых после страшного взрыва у тель-авивского «Дельфинариума». Он удивительно спокойно вспоминает все то, что с ним произошло 1 июня.
По словам Эдика, он и двое его друзей оказались у «Дельфинариума» минут за десять до взрыва. Почти сразу его тренированный взгляд спецназовца определил среди стоящих у входа в дискотеку девчонок и ребят фигуру человека, внешний вид которого абсолютно диссонировал со всеми окружающими. Это был араб примерно 30-32 лет. Он был очень напряжен, при этом в его руках был явно не пустой чехол от тарбуки (так называется арабский барабан). Предположив неладное, Эдик подошел к одному из охранников и указал тому на странного посетителя молодежной дискотеки. Охранник отреагировал достаточно спокойно: мол, нечего волноваться, все нормально. Тем не менее Эдик подошел к арабу и заговорил с ним. На удивление, тот был настроен весьма дружелюбно, а на вопрос, зачем тому нужен ночью на дискотеке барабан, ответил, что его пригласили поиграть арабскую музыку.
Что это была за «музыка», все, кто находился в тот злополучный вечер на площади у «Дельфинариума» услышали буквально через минуту. Эдик же, успевший отойти на несколько метров, обернувшись на безумный вопль «Аллах акбар!», разглядел «своего» араба, с силой ударяющего в «тарбуку», после чего раздался оглушительный взрыв. В тот же момент он увидел, как на десятки частей разорвало «музыканта», а мгновение спустя дикая боль, казалось, целиком поглотила каждую клетку самого Эдика». 
                                                 Александр Вальдман, газета "Новости недели"

Максим Мальченко:
Я этого террориста видел до взрыва. Мы с друзьями стояли в стороне. Я смотрю - стоит парнишка, разговаривает с охранником, и в руке у него сумка от барабанов. Я точно не помню, во что он был одет, но мне кажется, что не в куртку, а в такой длинный молодежный балахон с длинными рукавами, широкие штаны и кроссовки. Я обратил на него внимание, потому что у него была сумка в руках. Я еще сказал приятелям с усмешкой: с барабаном на дискотеку приперся! Что он тут будет с ним делать? Но с виду я бы никогда в жизни не сказал, что он похож на араба. Максимум – из бухарцев.

Аня Синичкина:
Я смертника не видела. Но мне рассказал один парень, что он его видел. Было заметно - какой нормальный человек в такой куртке, с такой сумкой в такую жару придет на дискотеку?! Он мне говорит: я его видел и убежал. Меня злость взяла, я ему говорю: ты рот свой открыть не мог? Крикнуть не мог? Он: нет, я испугался. Потом я подумала, и я его поняла. Я решила, что в такой ситуации, действительно, не знаешь, что делать: крикнуть? Или убежать?

0

13

«Вот лежит мой брат»
Момент взрыва

Ночью на набережной Тель-Авива светло, как днем.
Сверкают тысячи разноцветных огней. Открыты двери кафе, ресторанов, баров, клубов и дискотек. Играет музыка, плещет море, и в любое время года здесь гуляют, танцуют, целуются, поют и веселятся сотни и тысячи людей, тель-авивцев и гостей столицы.
Ночью первого июня тель-авивская набережная жила своей обычной вечерней жизнью. И в 23 часа 44 минуты прогремел мощный взрыв.

«Я услышал о трагедии по телевизору и выскочил из дома. На бульваре Ерушалаим в Яффо полиция не пропускала машины.
Я добежал до Дельфинариума. Вероятно, в суете меня приняли за представителя службы безопасности и пропустили внутрь помещения. Девушка полицейская собирала вещи, принадлежавшие погибшим детям: плюшевые сумочки в виде забавных зверушек, украшения, пудреницы, расчески. Она складывала их в пластиковый мешок и плакала.
У входа сотрудник «Хеврат Кадиша» собирал фрагменты человеческих тел. Террориста разорвало на куски.
В центре зала лежали пластиковые мешки, в которые уложили пятнадцать тел. Полицейские повязывали на руки погибшим тесемки с номерками. Я не мог оторвать взгляда от убитых детей. Я смотрел на рыженькую девочку: осколки бомбы попали ей в голову; на ее волосах – мозг и кровь. У другой девочки – страшная рана на груди. Дальше уложили полного мальчишку в пестрых шортах. Наверное, с помощью такой яркой одежды он старался придать себе уверенности. Как страшно все обернулось!…
Уже дома я обнаружил, что на моих туфлях запеклась кровь. Я десять лет работаю репортером, бывал на местах различных террористических актов, но так горько мне еще не было никогда».
Джо Стриж, журналист агентства Франс Пресс, газета «Вести»

Марина Березовская:
Таксист не довез нас до места, потому что там уже было все перекрыто полицией. До Дельфинариума нам пришлось идти пешком еще довольно долго.
Там тоже все было в лентах заграждения, и я все искала проход. И нашла. Я пробралась там, где сейчас стоит памятник. Подошла совсем близко, там стояли женщины. Они были совершенно безумные. Они кричали, что нельзя туда идти, что может быть новый взрыв… Но я их не слушала и шла дальше. У меня была надежда, что дискотека уже началась, и Ляля внутри, потому что часть детей шла оттуда, они держались за головы, кричали, плакали…
Но тут меня остановили полицейские, и я поняла, что дальше мне уже не пройти никак. Я встретила спасателя, и спросила у него - что же теперь делать? Он мне сказал: поезжайте в больницу Ихилов. Мы никак не могли поймать такси, и пешком шли до улицы Аленби, и когда мы уже прошли большой кусок , я почувствовала… Я все время думала о Лялиных пальцах, у нее были очень красивые пальцы… Я вдруг почувствовала какое-то тепло сзади, как будто бы меня кто-то сзади обнял. Потом я уже ничего не чувствовала.
Потом я дозвонилась Пете, и он сказал, что едет в Ихилов. Петя успел подъехать к месту взрыва до полицейского оцепления, и когда мы сидели в больнице, он пытался отцу рассказать, что он видел: руки, ноги, мясо… В этот момент нам сказали, что Ляля жива. Что ей делают операцию.

Максим Мальченко:
Я не помню всего, что там было – кровь, мясо, все. Когда я открыл глаза, я увидел дым. Как мне другие рассказывали, дым разошелся буквально в течение минуты. Те, кто потерял сознание на минуту, две, уже не видели все это. Я попытался встать – и не смог. Я выполз оттуда на четвереньках.  Там неподалеку есть продовольственный магазин, на полпути к этому магазину ко мне подбежали охранники с другой дискотеки, и они меня оттащили в сторону. Положили на травку, принесли водички, и я начал осматриваться. Смотрю – девчонка рядом сидит, Анюта. Я там с ней познакомился. Я ее спрашиваю: что со мной? Она мне говорит: с тобой все нормально. Я говорю: у меня там брат. Я Лешку считал за брата. Она меня начала успокаивать: все нормально будет и с братом, и с тобой. Я руку поднял и спрашиваю: что с ней? Она мне говорит: царапина. А я смотрю, она аж побелела вся. Я не обратил на это внимания, я был еще в шоке.
Потом подъехал амбуланс, меня положили на носилки и вынесли на дорогу. Там я увидел Алину – девчонку, с которой я пришел. Но ни Сергея, ни Алешки я не видел. Из-за этого я постоянно искал их глазами – увидеть хотя бы кого-то. Потом меня впихнули в амбуланс, там был парнишка – русский доктор, он всю дорогу пытался со мной разговаривать. Я неохотно с ним разговаривал. Потом говорю: я отключаюсь. Он мне быстренько капельницу поставил. Я почему-то постоянно у него спрашивал, когда мы приедем.  Почему-то мне казалось, что мы едем целую вечность. Конечно, меня ведь в Петах-Тикву везли, в больницу Бейлинсон.

Аня Синичкина:
Моя первая мысль была – что это петарда. Потом смотрю – кровь, люди кричат, разбегаются куда-то. Я смотрю вниз. Передо мной ползет девочка, у нее вся спина в крови. Я стояла напротив стоянки. Смотрю на машину, а там кровавые отпечатки ладошек. И потом вижу ногу. Думаю: нога… а где же человек? Смотрю дальше, и не могу понять: человек лежит на человеке, и все разбегаются, кто куда.
И тут я вижу лежащего Илюшу. Наверное, это меня так поразило, что я начала убегать. По дороге я снимала с себя куски мяса, стряхивала их с джинсов.
Там рядом с дискотекой – киоск, а возле него - столики с лавочками. Я села на лавочку, и тут вижу, что одного мальчика перевернули, и понимаю, что это Илюша. Я бегу обратно. Мне надо найти его!
Меня остановила полиция. Я хочу их оттолкнуть, они меня сажают обратно. Сажают рядом со мной одного из охраны, говорят: следи за ней, она все время убегает куда-то. Я им кричу: найдите Илюшу! Найдите Надю! Найдите Рому! Называю фамилии – они мне говорят: мы не можем тебе никого найти сейчас. Мы просто никого не знаем. Я им говорю: я хочу увидеть моих друзей!
И тут ко мне подносят мальчика, потом я узнала, что это Максим. Охранник мне говорит: ты с ним поговори, потому что он может отключиться. Я начинаю с ним разговаривать. Он говорит: у меня там малый. Друг у него был младше него, но он ему как брат был. Я ему говорю: все будет хорошо с твоим малым. Он мне говорит: меня, наверное, не вылечат, я турист. Я говорю: вылечат.  Он говорит: мне, наверное, надо маме позвонить. Я даю ему телефон, а он не хочет брать. И путается в мыслях: то он хочет звонить, то не хочет. Тут он мне показывает руку, а у него там были большие раны, мясо висело на руке, он говорит: что у меня там? И у меня такая мысль: не надо сеять в человеке панику. Я говорю: царапина. Он меня спрашивает: а что у меня с ногами? А у него было два перелома, и сейчас у него стоят пластины на ногах, чтобы он ходил.  Я ему говорю: все нормально с твоими ногами. Хотя крови под ним было очень много. Он уже был белый, у него глаза закатывались. О чем мы еще говорили – я не помню, помню только, что он хотел маме позвонить.
Потом к нам подошли люди с амбуланса, и хотели меня забрать, а я говорю, что со мной все в порядке, забирайте его. Его унесли первым. Потом меня поднял какой-то парень и отнес к амбулансу. Я постоянно искала глазами: Илюшу, Рому, Надю – кого-нибудь из друзей, но не могла никого найти. И помню эту картину, которая стоит у меня перед глазами: Илюша лежит, руки, ноги, кровь… Запах – это не просто запах гари, это запах крови и смерти. Именно в тот момент я почувствовала, что такое запах смерти.
Потом смотрю – у меня по ноге кровь течет, половина джинсов у меня уже в крови. Но темно и не видно, откуда она течет. Я сижу, мне дают воду, я ее пью. На голове маленькая ранка, но глубокая, из нее тоже много крови вытекло.
Я помню, что меня посадили в амбуланс, рядом со мной лежал парень, и еще девочка сидела какая-то. Все сидели тихо. Просто у меня уже начала сильно болеть нога, меня стало кидать то в жар, то в холод. И был страх: где мои друзья? Мы едем, и я только молю Бога – быстрее бы доехать.

Полина Харитонская:
Все закричали, я резко развернулась и увидела, как разлетаются в разные стороны люди, а на меня движется огромная взрывная волна вместе с огнем. Волной меня оттолкнуло назад, но так как я стояла, облокотившись на перила ограждения перед входом в помещение, я не упала. В глазах все побелело, что-то сильно ударило в нос, а волосы, казалось, опалило. В те же секунды я почувствовала страшную боль в ноге. Я начала оглядываться, но ничего, кроме крови, не увидела. Отовсюду на меня брызгала теплая кровь.
Вдруг один из охранников крикнул что-то про заднюю дверь. Все, кто стоял около меня, побежали внутрь. Я не помню, о чем я думала в тот момент, я только помню, как бежала по пустому залу «Дельфинариума», где еще играла музыка, и где в ту ночь мы должны были танцевать и веселиться. Когда мы выбежали через заднюю дверь, я минуту стояла и приходила в себя. И вдруг я вспомнила о своих подругах. Я опять кинулась бегом к входу, и тут увидела, как парень несет мою подругу Наташу на руках, она жутко кричала, а ее левая нога болталась, вся в крови. Я подбежала к ней, она кричала от боли, плакала, а я, сдерживая слезы, держала ее за руку, смотрела на ногу и пыталась ее успокоить. Все остальное время я была с ней. Мимо меня проносили окровавленные, обнаженные тела, многие из них уже были мертвы. Пронесли девчонку, а у нее к ботинку чьи-то волосы приклеились. Прошла мимо девушка, а у нее вся левая половина лица и тело в крови. Отовсюду были слышны стоны и крики людей. А по земле текли потоки крови и валялись куски мяса и кожи.

Виктор Комоздражников:
С земли летели какие-то черные кружочки – я не помню. Все начали падать, и я тоже упал. Я слышал крики, стоны… Потом, когда я пришел в себя, мне что-то на животе жечь стало. Я посмотрел – там маленькие такие царапины, и вся одежда в осколках, в мясе и в крови.  Что было на лице – я не обратил внимания. Я встал, у меня еще каска в руках была и ключи, я только закрыл мопед. Встал, и первым делом стал смотреть вокруг. Увидел бегающих людей. Стал искать Диаза в толпе - не нашел. Я думаю: не может быть, чтобы он убежал и меня оставил! Потом я посмотрел вниз, и увидел кровь. Много крови, и люди. Некоторые стонут, некоторые уже мертвые лежат. Тогда только я понял, что это – теракт. Сразу до меня это не дошло. Я начал искать Диаза. Оказалось, что он лежал самый крайний, близко к дороге. Лежал на животе, и лицо у него повернуто в сторону аттракциона, и левая рука от лопатки до запястья была раздроблена. Как ни странно, он лежал голый. Он пришел в коричневых спортивных ботинках, в голубых джинсах и в синей спортивной майке... А тут брюки спустились чуть ниже колен, а майка поднялась почти до шеи. Я узнал его по брюкам, которые он при мне вытаскивал из шкафа. И по прическе. Когда я подошел к нему поближе, я увидел, что нога его раздроблена, и от него течет струя крови на дорогу. Прямо речка такая маленькая из крови.
Я начал его тянуть и звать: Диаз, Диаз! В ответ – ничего. Я начал щупать на шее сонную артерию – чувствую, что-то дергается. Взял руку, стал проверять пульс– что-то есть. Я хотел его перевернуть, но вдруг подошел какой-то мужчина, тоже проверил что-то, и сказал: он уже мертв. Я не мог в это поверить, я стал на колени, положил каску и стал кричать изо всех сил: Диаз, Диаз! Я не знаю, может быть, это был нервный срыв, но я не мог остановиться и кричал во всю глотку: Диаз, Диаз!!!
Потом я выбежал на дорогу, и стал кричать, и стал материться на арабов, и какой-то человек – или репортер, или любитель -  камерой начал все это снимать.
А потом я сел рядом с Диазом, и кричал, и о чем-то с ним  разговаривал – и не мог просто осмыслить, что он умер.
Вдруг какой-то парень, лет двадцати пяти, в голубой рубашке и в серых джинсах, израильтянин, начал собирать мобильники, сумки – рядом, где лежат тела – и побежал оттуда. Я как это увидел, мне так больно стало! Рядом с Диазом лежал чей-то фотоаппарат. Я не знал, чей он, но мне было в тот момент все равно. Я взял его и кинул вдогонку. К сожалению, не попал. Если бы я мог догнать этого человека, я бы его попросту убил. Это же бесчеловечно! Здесь лежат трупы детей, а он ворует и бежит.
Потом полиция приехала, и всех стали выгонять. Я все равно не ушел, и пошел искать телефон. Он или куда-то улетел, или взорвался, но я его так и не нашел. Мой телефон, который я дал Диазу. Я нашел одного русского парня, он тоже звонил в эту русскую дискотеку – слава Богу, живой остался - и попросил у него телефон. Позвонил своей сестренке, Татьяне, и говорю: Диаз погиб. Она мне: ты что такое говоришь? Нельзя такое говорить! Ты что! Я говорю: я не вру. Диаз погиб. Был теракт возле Дельфинариума. Диаз погиб, нет его. Она говорит: не может быть! – и начала плакать. Потом говорит: мы сейчас приедем. Я говорю: давай, приезжай.
Я сидел на камнях и плакал. Плакал и не мог остановиться. Потом я хотел вернуться назад, к телу Диаза, но там уже полиция не пускала. Я говорю: вот мой мопед, вот мой брат лежит…

Катя Пелина:
Мы с Ларисой только успели посмотреть направо… Резко что-то обожгло ногу. Было такое ощущение, что горячий воздух откуда-то снизу попал в меня. И я вижу, как мое тело быстро отдаляется от Ларисиного. И больше я ничего не помню. Вплоть до того момента, как я очнулась на земле. Мы очень долго ждали «Амбуланс», но я думала не об этом – я кричала, звала Ларису, даже бегала, искала ее. Наверное, при этом теряла сознание, потому что не все хорошо помню, были  провалы в памяти.

Лариса Азясская:
Мы пошли на дискотеку втроем. У нас было такое настроение, как бывает в предвкушение праздника. Все были нарядно одеты. Некоторые даже приплясывали на месте, не могли дождаться момента, когда уже можно будет зайти внутрь.
И вдруг – страшный звук. Я даже не поняла, что это взрыв. Увидела только, что все вокруг упали. Мои подруги лежали на земле с застывшими лицами, под ними сразу натекла лужа крови.
Я не знала, что делать. Никого знакомых вокруг не было. Я побежала – сама не знаю куда. Потом мне рассказали, что я кричала на иврите: спасите, помогите! - но я этого не помню.
Я бывала на этой дискотеке каждую неделю. И все время рассказывала о ней своей подруге. Та не была большой любительницей танцев. Я уговаривала ее пойти со мной, хотя бы разочек посмотреть, как весело бывает в дискоклубе. За минуту до взрыва я обняла подружку за плечи – она стеснялась толпы, и я хотела ее подбодрить. И вот – ее больше нет.

Рита Абрамова:
Я все время была в сознании. Взрывной волной меня бросило на землю. Меня оглушило, и крики, плач – все это было слышно как бы очень-очень издалека, а в глазах плавал туман, я пыталась что-то разглядеть, и не могла. Следующее, что я помню –я открыла глаза уже на земле. Тогда я поняла, что жива, и стала оглядывать себя, чтобы понять, что со мной случилось. Я увидела свою руку, из которой все кости торчали наружу. Рука была вся порвана. Мои пальцы стали затекать, и я перестала их чувствовать. Одна моя нога была как бы оторвана. Я хотела встать, но не могла, и тогда я стала тянуть руки, чтобы меня кто-нибудь вытащил.
Потом меня кто-то вытащил оттуда и положил в сторону. Никакой боли я не чувствовала. Единственное – когда меня положили в сторону, подошел какой-то мужчина, и стал меня тянуть за обе ноги. Вот тогда мне стало больно. До этого никакой боли я не ощущала. Потом я стала оглядываться вокруг себя, чтобы увидеть Симону – где она, что с ней? Симону я не увидела. Но я видела руки и ноги людей. Одна девочка лежала рядом со мной, у нее было окровавлено лицо, и голова была как бы подвешена на шее, как будто бы у нее шея разорвалась. Она вся была в крови… я все это очень хорошо помню. Потом ко мне подошел парень, сейчас я уже знаю, кто это, который работает в пабе рядом – он называется «Даниэлс». Он вышел, услышав взрыв, и увидел меня, лежащую на земле, и остался возле меня, пока меня не забрали в больницу. Все время он со мной разговаривал, потому что я была близка к тому, чтобы потерять сознание. Я закрывала глаза, потому что мне хотелось спать. Он поливал меня водой, давал пить, разговаривал – только чтобы я не теряла сознание. Через несколько дней он пришел в больницу, нашел меня, и сейчас мы с ним хорошие друзья. Я помню, что пока мы ехали, я все время просила позвонить моим родителям, но они почему-то не соглашались. Я им позвонила уже из больницы.

Надежда Деренштейн:
Когда произошел взрыв, я увидела с правой стороны розовую вспышку, услышала крик девчонок, на меня повалились тела – и это последнее, что я помню. Я, наверное, на какое-то время потеряла сознание. Очнулась на земле. Возле меня Вика, моя подружка, орет таким криком – я до сих пор его помню: «Где амбуланс? Больно, больно… Почему он не едет?»
Я вижу – у нее открытый перелом руки. А она меня спрашивает: что с моей рукой? Я ей говорю: перелом. Потом чувствую – у меня такая жгучая боль в ноге, и запах вонючий. Смотрю – у меня на ноге две дырки, и кусок мяса свисает.
Я стала ругаться про себя, все, что знала, наверное, сказала. Думаю: черт с ним, залатают, пластическую операцию сделают. Лежу и все время думаю о маме: что с ней и как она? Боже! Как там моя мама? Я же с ней поссорилась! Как я ей в глаза смотреть буду? Как бабушка? Как дедушка?
Потом я вижу, что ребят уже вытаскивать начинают. А меня не замечают - я же тихо лежу и не ору.
Я понимаю, что надо, чтобы меня кто-то вытащил из этой кучи тел. Оборачиваюсь, смотрю – Аньки возле меня нет, и никого из знакомых нет, кроме Вики.
И тут возле меня какие-то ноги остановились. Я за них ухватилась и говорю на иврите: забери меня отсюда! Парень поднял меня на руки и положил там, где мы сидели до взрыва, возле белой двери. Я говорю ему: надо найти Аню. И вспоминаю, что видела там кровь. Потом мне так пить захотелось – невозможно. Я одна. Мне страшно. Вдруг слышу: милая, ты в порядке?  Я поднимаю глаза и автоматически хватаю за ногу того парня, который у меня это спросил. Я говорю ему: да. Не оставляй меня! И он со мной сидел и разговаривал, пока не приехал амбуланс. Теперь я знаю, что его зовут Амитай, спасибо ему огромное, я его никогда в жизни не забуду. Я ноги прикрыла, чтобы он не видел, что у меня с ногой. Он видел, что я вся в крови, но не видел, что я прикрывала раны. И я на иврите пыталась объяснить ему, что боюсь, что мне врачи ногу отрежут. Мы сидим, и я не плачу и не ору. Наоборот, мы с ним смеялись. Он видел, что меня надо отвлечь. Он мне говорит: покажи ногу! Я ему показываю, и вижу его глаза - испуганные. Я не знаю почему: может потому что я не кричала? Я ему только руку сжимала. Потом принесли воду, я пила и обливала себя водой, потому что мне было ужасно жарко, и больно, и страшно…
Потом я помню, как падаю, и Амитай меня хватает на руки, и несет к амбулансу, я открываю глаза, и тут фотограф нас начинает фотографировать. Я не хотела маме говорить, что попала в теракт. И поэтому лицо пытаюсь закрыть, чтобы на фотографии не было видно.
К тому времени я уже много крови потеряла, и начала терять сознание. Я попыталась сама себя перевязать, но не смогла. Мне пробило лопатку, и я не могла рукой пошевелить. Было очень больно, если я пыталась двигаться.
Меня положили в амбуланс, перевязали ногу, и мне стало легче: ну, слава Богу, сдохнуть хоть не дадут! Потом мне снова страшно оставаться одной. И тут ко мне девчонку кладут. И эта девчонка орет. Я себе тихо лежу, и мне хорошо, что я не ору. А она орет. Я вообще эту девчонку не знала. Я ей говорю: не ори!  Истерика – это самое худшее, что есть на белом свете! Перетерпи! Держу ее за плечо нормальной рукой и говорю: терпи! Она на меня посмотрела испуганными глазами, замолчала, потом опять начала. Я ей говорю: не ори, пожалуйста! Не надо! Потом чувствую, у меня в ноге уже такая боль – просто ужас! И правой рукой вообще не могу пошевелить!
Я знаю, что в амбулансе должен быть бинтик какой-то, начала искать. Нашла бумажку, в рот ее себе затолкала, чтобы не орать. Так и лежала. И тут санитар залез в амбуланс, дал нам свои руки, я ему его руку сжала, и мы поехали. Мне казалось, мы очень долго ехали. А он нам все время говорил: вот мы уже едем, мы по дороге, вот еще совсем немножко осталось, вот мы уже почти здесь, вот мы уже совсем  рядом…  Он говорил: вы едете в Вольфсон, это самая лучшая больница в мире.

Рая Белалова:
Вначале я стояла в стороне. Потом побежала. Обернулась, когда все уже далеко от меня было. Потом я упала, и брат меня поднял. Мы бежали, падали, поднимались, опять бежали… Я видела тела мертвых людей. Они были рядом со мной.

Саша Белалов:
Сначала я вытолкал оттуда свою подругу, потом пошел за сестрой. Я ее нашел, и мы стали вместе уходить. Я ушел последним. Если бы я убежал один, они бы остались.

Соня Шистик:
Я ничего не видела, я услышала взрыв – и больше ничего уже не слышала. Я начала падать, мне казалось, что я падала очень долго. В тот момент, когда я падала, я видела моего друга, который тоже падал. Он погиб в тот же день. Илья Гутман. Когда я начала падать, я слышала крики, но как будто очень издалека. Потом мой знакомый меня поднял и унес оттуда. Он мне сказал, что я лежала … на телах, и на мне тоже лежали… Он меня оттуда вытащил. Потом начали приходить какие-то люди, спрашивать, что у меня болит … Я чувствовала боль, но не сильную, а так… Я была в шоке.

Полина Валис:
Я была в шоке, что столько крови увидела, и столько людей погибло. И когда был взрыв, я на несколько минут потеряла сознание, а потом меня кто-то за волосы потянул, и я стала бежать. А больше не помню ничего. Я помню, что когда я убежала оттуда, то сидела и молила Бога, чтобы я упала в обморок. Потому что я не могла терпеть эту боль. Так у меня все болело, прямо горело. И одновременно я думала, что мы с моей подружкой Тамарой сейчас найдем Эмму и пойдем домой.
Я не помню, сколько ждала амбуланс. Ко мне подбежали израильтяне и начали меня успокаивать. Они сказали, что со мной все в порядке, и все хорошо, а потом парень подхватил меня на руки и побежал к амбулансу.

Илья:
Мы с другом находились в увольнительной. Пошли с ним в «Дольфи» - там его ждала подруга. Здание уже было оцеплено, никого не пускали. Я показал армейское удостоверение и прошел туда. Это был кошмар – потоки крови, оторванные руки и ноги, повсюду раненые, крики. Я пересилил себя и бросился на помощь тем, кому еще можно было помочь. В армии я прошел специальный курс, я умею перевязывать раны. Я не видел лиц, многие были изуродованы.

Анна:
Мы решили пойти на концерт группы «Руки вверх», но концерт не состоялся, поэтому мы пошли на дискотеку «Дольфи». Там мы встретили знакомых девчонок, Наташу и Полину. Погуляли по набережной. В 23.20 подошли к дискотеке, через лесять минут начали запускать людей. А в 23.35 прогремел взрыв. После того, как прошла взрывная волна, все упали на землю. Когда я открыла глаза, увидела: половина лежит, кто-то бежит, кто-то кричит. Я тоже вскочила и побежала неизвестно куда. Бегу и вижу – куски мяса на асфальте, кровь, руки, ноги … Но я так и не поняла, что это был взрыв. После почувствовала боль в ногах, и увидела, что вся нога была в точках, из которых шла кровь. После этого подъехал амбуланс и забрал меня в больницу.

0

14

«Эта девочка жить не будет»
В больницах

Приемные покои больниц Ихилов, Вольфсон, Тель-а-шомер, Бейлинсон и Шнайдер в первые минуты после взрыва превратились в поле боя. Метались обезумевшие родители. Метались подростки – разыскивали своих друзей. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то бился в истерике, кто-то терял сознание. Работникам справочных пришлось выдержать натиск сотен людей и сотен звонков. Постоянно вывешивались новые дополненные и уточненные списки раненых, больницы держали связь друг с другом. Часам к четырем утра объявили, что раненых больше нет.
Тем родителям, которые не нашли своих детей в списках, предложили поехать в Абу-Кабир, в морг.
Некоторые дети вернулись живыми и невредимыми, но с тяжелыми психологическими травмами. Они до сих пор по ночам во снах видят взрывы, своих погибших и раненых друзей...

Раненые и их родители
Игорь Шапортов:
Мы с женой Ириной приехали к Дельфинариуму, а там все перекрыто и никого не пускают. Тогда мы поехали в «Ихилов». Мы искали девочку с длинными белыми волосами и голубыми глазами, а нам говорят – такой нет. Нам показали фотографии, на которых детки были без сознания, и не могли сказать, кто они. Среди них мы Аленку не нашли. Нам сказали: поезжайте в морг, в Абу-Кабир. Мы приехали туда, заполнили анкету, перечислили все данные, родинки, шрамики, и часа три сидели там. Полицейский вынес целую гору мобильных телефонов, и мы нашли там Аленкин телефон.
А потом Иринина сестра, Вика, еще раз поехала в «Ихилов», и там ее нашла - по браслету. Она услышала, что там говорили об украшениях, и вспомнила, что у Алены на руке был браслет из голубых камней. Она была под 129 номером. Ее не могли опознать, потому что уже в «Скорой помощи» ее остригли, а глаза были закрыты. Она была без сознания, и не могла сказать свое имя. Потом мы приехали в больницу, и нам сказали: да, она еще жива. В семь часов утра закончились операции, и детей начали вывозить из операционных… Моя жена, ее родная мать, ее не узнала. А я Аленку узнал. Она была вся опухшая… Она не дышала сама, была подключена к аппаратам. Там была Юля – она хоть дышала сама, но наутро все равно умерла. Из всех деток, которые были очень тяжелые, осталась одна она. Остальные умерли. У нас есть знакомый израильтянин, он спросил у врачей в Ихилов – они сказали, что «эта девочка безнадежна, она не будет жить».
Врачи были удивлены, что она осталась жива. Палестинцы же варвары. Они начинили бомбу медными шариками, чтобы магнит не мог их взять. В организме влажная среда, медь окисляется. Этот шарик движется – и за ним создается вакуум, он все за собой рвет. У нее уничтожено левое полушарие, разбита челюсть…
Может быть, из-за того, что ее не тормошили, она выжила. И потихоньку, с Божьей помощью, Аленушка начала приходить в себя. Врачи сказали – ей надо будет заново учиться ходить, говорить, писать…
Сначала мы надеялись, что она просто останется жива. А когда врачи сказали, что критический момент уже прошел, что она уже не просто безнадежна, а в тяжелом состоянии, нам захотелось большего. Это естественное состояние родителей. Мы радовались всему: пальцем пошевелила – мы радуемся, глазками начала моргать – мы тоже радуемся, сказала первое слово – ма-ма – мы опять радуемся.
Сейчас ее перевели в реабилитационный центр, и врачи очень многое делают для нее. Мы надеемся, что Аленка пойдет, но нужно терпение и время. Ей надо будет наращивать кости. Мы хотим вернуть ей лицо.

Катя Пелина:
Когда меня привезли в больницу, я сначала вообще ничего родителям не собиралась говорить. Я думала, вот сейчас ранки йодом смажут, и я вернусь домой, как ни в чем не бывало, как будто я пришла с дискотеки. А потом, позже, расскажу, чтобы они не переживали. Но когда мне врач сказал: «Пошевели ногой», а я это сделать не смогла, вот тогда я испугалась не на шутку. Когда я увидела, что мои ноги не двигаются, то сразу попросила врачей: если они собираются ампутировать ноги, пусть лучше меня сразу убьют. Они мне пообещали, что ампутировать не будут, тогда я закрыла глаза и сказала, что еще буду танцевать.
И потом, когда уже ко мне подошли и стали спрашивать фамилию, адрес и телефон - я уже дала все данные. А когда врач увидел, что я вот-вот потеряю сознание, он мне быстро дал свой телефон: «Звони, кому ты хочешь». И я позвонила домой папе, а мама в это время была уже в больнице.

Виктор Комоздражников:
После того, как меня не пустили к телу Диаза, я сидел с Яном, который мне дал телефон. Он сидел рядом и поддерживал меня. Потом я пошел встречать сестренку. Я был в шоке: то плакал, то злился на что-то. Я готов был убить любого. Я хотел пойти домой - у Диаза оружие было, автомат солдатский - взять его и пойти в Яффо стрелять арабов. Я был ранен, но не обращал на это внимания. Встретил сестренку, и сказал ей: пойдем со мной вместе в Дельфинариум. Она говорит: я не могу. Если я это увижу, я упаду в обморок. Езжай в больницу! Я отвечаю: я не хочу в больницу, у меня все нормально.  А у меня брюки, майка – все в крови, части костей такие маленькие и кусочки мяса на мне все висят. Я на это не обращаю внимания, а люди ходят и смотрят на меня с открытым ртом. И скорые проезжают одна за другой. Мы остановили одну и спрашиваем: куда всех увозят? Нам сказали – в Ихилов. Я подумал, что, может, я обознался, может, Диаз жив. Я поймал такси, поехал в Ихилов с Яном.
Я зашел –в одном зале много народа было. Родители, родственники плачут...
А одежда на мне - вся в крови. Какой-то парнишка ко мне подошел и говорит: здесь матери детей, ты хоть майку сними, чтобы родителей не шокировать. Я снял майку, чуть-чуть протер брюки, и пошел искать списки. Попросил: «Диаза Нурманова посмотрите». Ищут. В Ихилове нет, и в Вольфсоне - нет, и в Тель-а-Шомере – нет в списках пострадавших. Я спрашиваю: «Где же он? Я же его там видел!» Они мне говорят: «Если что-то будет, мы тебе сообщим». И потом они говорят: «Тебе нужно срочную помощь оказать». Я говорю: «Не надо. Я пошел домой. Со мной все в порядке». Они говорят: «Ладно. Пойдем. Мы тебя только протрем, и пойдешь домой». Я согласился, и они меня повели в приемный покой. Я только присел на койку, как они тут же стянули с меня одежду, чуть ли не привязали к носилкам, сразу капельницы, рентген - и увезли в палату. Так и не выпустили.
А дома я оказался через четыре дня. Мне предстояло провести там больше, но я подошел к заведующему отделением и подписал расписку, что выписываюсь под свою ответственность. Я не люблю лежать в больницах.

Светлана Губницкая:
Когда в воскресенье утром я пришла на работу, ко мне зашли друзья Диаза. Стоят, молчат. Я спрашиваю: «Что случилось?». Они говорят, что Витя в больнице и что нужно его оттуда забрать, потому что он не может там находиться, что ему там очень плохо. Мы помчались в «Ихилов», и там узнали, что Диаз погиб. Витю мы забрали – он был в шоке и не мог лежать в больнице, видеть окровавленных ребят.

Лариса Скулишевская:
Нам позвонила мама Полины, и сказала, что ее дочь звонила ей прямо из «скорой», что ее везут в «Ихилов». Потом позвонил отец Тамары Фабрикант: он видел имя Эммы в списках раненых. Я думала, что ранение легкое, и захватила с собой брюки, чтобы она переоделась… В пять утра мне сообщили, что дочь тяжело ранена в голову. Операция длилась около шести часов, и только по ее окончании врач-анестезиолог рассказал, в каком состоянии Эмма. Обрушившаяся на нас трагедия подкосила моего отца: инфаркт, пришлось делать операцию на сердце. Папа не кричал, не паниковал. Но пережил случившееся с Эммой тяжелее всех…

Анна Азясская:
О ранении нашей дочери Ларисы мы узнали после ее звонка из больницы. Мы с мужем тут же примчались в Ихилов. Что здесь творилось – невозможно описать. Толпа обезумевших родственников в коридорах, все кричат, нельзя ничего понять – где дети, кто из них жив, а кто – нет. Какие-то моменты вообще выпали из моей памяти, я пришла в себя, только когда увидела дочку своими глазами.

Галина Дятлова:
Ночью 1 июня мне позвонила Марта, подруга дочери,  и сказала: «У Дельфинария был взрыв. Мы всех нашли, а Оксану найти не можем». Я обмерла… Иврита я почти не знаю, в стране мы всего три года… Позвонила сестре. Та подняла на ноги всех родственников. По «горячей линии» нам сообщили, что Оксана в «Ихилове». Я выскочила на улицу и остановила первую попавшуюся машину. «Куда?» - спросил водитель. «В «Ихилов». По моему виду парни и девушка, ехавшие в машине, поняли: беда! И, хотя им нужно было в противоположную сторону, довезли до больницы. Парень проводил меня в приемный покой. А там на нас набросились репортеры с камерами. Но что им ответишь, когда сам понятия не имеешь, в каком состоянии твой ребенок… Лиана, подруга Оксаны, погибла. У Оксаны были длинные волосы – обгорели, пришлось отрезать… В первое время Оксана твердила, что Лиана погибла, потому что прикрыла ее своим телом. Девочка ужасно переживает… У Оксаны пострадала вся правая сторона туловища: двойной перелом ноги, двойной перелом руки; лопнули обе барабанные перепонки, поврежден слуховой нерв. 31 июля дочери должны были сделать операцию – «сконструировать» нерв на правой руке. У нее мышцы начали ссыхаться – поэтому операцию ускорили…

Соня Шистик:
Мой знакомый позвонил ко мне домой, и спросил у папы, где я. Он знал, что мы с подругами ходим в Дольфи. И папа на него рассердился, что мне поздно звонят, и бросил трубку. Он не знал, что произошло. Потом мой друг позвонил снова и сказал, что я в больнице, и что был взрыв. У меня маленькая сестренка, ей одиннадцать месяцев сейчас, и мама осталась с ней, а папа поехал в больницу.
Когда он приехал, ему сказали, что у меня среднее состояние, так он думал, что в этот вечер мне сделают операцию, и мы поедем домой. Потом ему сказали, что у меня тяжелое состояние, и мама приехала тоже. У меня была поломана нога, повреждены два позвонка, порвался нерв на руке, и еще много чего…
Я была в сознании, но меня усыпили на неделю, и из-за этого я потом целую неделю приходила в себя. Я не знала вообще, почему я в больнице. Я вообще забыла, что произошло, и подумала, что я в больнице, чтобы рожать. И я сказала маме, что когда я рожу лялечку, она будет ее кормить. Я просила у нее показать фотографии моего ребенка. Я сказала – ребенка, и она показала фотографии сестренки. Она думала, что я сестренку хочу увидеть. Так я говорю: нет, это Карина, это не мой ребенок, это – твой. Что ты мне это показываешь!

Полина Валис:
Я узнала, что со мной только в субботу утром. Потому что меня кололи, что-то такое давали, что я ничего не понимала. Меня возили из отделения в отделение, иногда где-то работал телевизор или радио, и так я узнала, что был теракт. Но я почувствовала, что очнулась, когда ко мне пришла социальная работница, и спросила, знаю ли я кого-нибудь оттуда. Я ей сказала, что у меня есть подруга – Эмма, и эта работница мне говорит: я ее знаю! Тогда я у нее спросила: с ней все в порядке? Она мне говорит: это я тебе не могу сказать. Тогда мне стало очень-очень плохо. Я допускала все, даже – что ее нет в живых. Теперь я знаю, что Эмма жива, хотя и не совсем здорова. Но главное - что жива.

Полина Харитонская:
Наташу увезли в больницу, а мне сказали ехать домой. Я так и собиралась сделать, пока не посмотрела на свою ногу. Ранение было хоть и небольшое, но кровь текла, не переставая, и вся ступня была в крови. Я подошла к санитару и попросила его мне помочь. Меня отправили в больницу Бейлинсон, где промыли рану, сделали снимок позвоночника, ноги и проверили уши. Из больницы меня отправили домой на такси.
Из дома я попыталась дозвониться до других подруг, но удалось дозвониться только до одной, ее тоже зовут Наталья, и она не пострадала.
Еще по дороге в больницу я позвонила домой, сказала, что со мной все в порядке, чтобы они не волновались, и еще сказала, что видела Аню Казачкову, но не знаю, что с ней.
Дома я сидела у телевизора, смотрела туда, где только что стояли мои знакомые, мои друзья… Мы так ждали эту дискотеку, это был наш день - День защиты детей…
Уже под утро я вдруг вспомнила, что взрыв был очень близко от Ани Казачковой. Мы им все время звонили, но никто не брал трубку. И только после обеда мы дозвонились. Незнакомый женский голос сказал: «Анечки больше нет, она умерла». Уже потом мы узнали, что погибли и три ее подружки: Юля и Лена Налимовы и Марьяна Медведенко.

Анастасия Кулиева:
В ту ночь, первого июня, мы смотрела телевизор. Внезапно зазвонил телефон. Женщина-израильтянка сообщила: у Дельфинария совершен теракт, ваш сын ранен, поговорите с ним. У меня внутри все оборвалось… Услышала голос Фаика: «Мама, со мной все в порядке, просто меня хотят взять на проверку, пока не знаю, куда». В доме поднялась паника. Муж – сердечник, я испугалась, как бы с ним чего не случилось. А тут по телевизору пошли первые «живые» кадры с места теракта и из больницы. Вижу – на носилках в приемный покой «Ихилов» везут Фаика, окровавленного с головы до ног. Муж его даже не узнал. А я опознала - по цветастым трусикам и высоким ботинкам. Промолчала… Но те кадры повторили снова. И тут двоюродный брат говорит: «Да ведь это – Фаик!»… Мы бросились в «Ихилов». Приехав в больницу, мы стали метаться по коридорам, но сына не нашли. Мы спустились к входу в операционную и увидели, как Фаика везут на рентген. Он был накрыт с ног до головы.

Фаик:
Мне живот распороло, все внутренности были наружу, и я подумал: родители увидят – умрут. Вот и попросил медсестер, чтобы меня укрыли…

Рита Абрамова:
Примерно через полчаса - сорок минут меня доставили в больницу, в приемный покой. Я помню, что мне было ужасно холодно, я вся тряслась и не могла успокоиться, буквально прыгала на кровати. Потом пришла мама. У нее были такие огромные зрачки от ужаса… Я помню, что мне делали уколы, спрашивали номер паспорта, потом повезли на рентген… А потом была операция.
Я проснулась на следующее утро. Я вся была утыкана трубками, меня все время тошнило, потому что мне давали огромные дозы обезболивающего. Два дня я пролежала в реанимации, а потом меня перевели в хирургию груди, потому что металлический шарик пробил мне легкое и опустился в диафрагму, и я не могла дышать, и у меня были две трубки, из легкого откачивали кровь и лишнюю жидкость, которая там образовалась. Этот шарик так и оставили там. Врачи сказали, что лучше его оставить, чем тревожить, потому что надо делать операцию, а операция тяжелая, и можно ненароком что-то повредить. На сегодняшний день он остается там, и пока он не мешает. Если будет мешать, то сделают операцию.
На руке – перелом в трех местах, и мне поставили аппарат – по-моему, он называется аппарат Елизарова. Такая же штуковина – стальная спица – находится в ноге, от бедра до колена. Ходить я еще не пыталась, но вчера в первый раз меня поставили - я держалась за подпорку на колесиках. Оказалось, что очень больно наступать на эту ногу. Я выдержала минуты две-три.

Аня Синичкина:
Когда мы приехали в приемный покой, первым делом я отдала свой и Надин паспорта. Потом назвала Илюшину и Ромину фамилии – ну, кого знала. Ко мне пришли и сказали, что Илюша не в реанимации, и я подумала, значит, с ним все в порядке. Я ехала на носилках и искала его глазами. У него челка была поднятая постоянно. Я увидела такую челку и подскочила с носилок. Смотрю – это не Илюша.
Меня привезли в операционную, там мне хирург зашил ранку.
Потом меня вывозят, и я вижу Илюшину маму. Она говорит: Илюши больше нет. Я говорю: нет, он был со мной, с ним все хорошо. Она говорит: нет, я чувствую, что его больше нет – и падает в обморок. Тут Илюшин папа ее поднял, привел в чувство: зачем ты такие вещи говоришь? Ведь мы еще ничего не знаем! Она говорит: нет, я чувствую, что его больше нет.
Когда я бежала после взрыва, я позвонила маме и говорю: ты слышала про взрыв в Тель-Авиве? Нас там не было. Мы в Бат-Яме сидим. Мама говорит: быстро домой. Я говорю: мама, мы еще немножко посидим и придем. Она говорит: хорошо. Я решила, скажу – упала.
Но я не думала, что я настолько в больнице задержусь. В приемном покое до меня дозвонилась моя сестра. «Ты где?» – спрашивает. Я говорю: «В Вольфсоне». Она говорит: «Ты что там  делаешь?» Я говорю: «В Тель-Авиве была». Она говорит: «Раз разговариваешь – все хорошо». Я говорю: «Только ногу немного поранила. Катя, маме ничего не говори пока что. По телефону не смей говорить». Папы у меня нет, он умер 3 года назад. А если матери скажут, что ее ребенок был во взрыве, она, конечно, представит самое страшное. Сестра - солдатка, в Газе служит. Они приехали с базы через полтора часа. По дороге забрали маму.
Когда меня отвезли в ортопедию, приехал наш друг Яша. Он поговорил по телефону и улыбнулся. Я говорю: что такое? Он говорит: Илюша с Ромой едут домой. У меня просто крылья выросли! Я живая, они живые, и мы начали с парнем, который там еще лежал, с Даниэлем, прикалываться: вот Илюша с Ромой завтра апельсинчики в больницу привезут... А в полтретьего ночи не знаю, почему, но я начинаю рыдать. Мне вкалывают одно успокоительное, второе, третье – меня ничего не берет. Я начинаю кричать: где мой Илюша?
В полпятого мне звонит Дима и рыдает в трубку. Я говорю: «Что ты рыдаешь? Я в больнице, Илюша с Ромой дома - все хорошо». Он говорит: «Ты что, не знаешь? Илюши с Ромой больше нет». Тогда я просто потерялась. Как будто меня больше не было. Я положила трубку. Села. Вытянула капельницу из руки. Прошла два метра и упала, потому что нога очень сильно болела. Врачи меня подняли. Когда я очнулась, в меня уже вливали в одну руку – кровь, в другую - антибиотики. Я опять попыталась встать, они меня обратно положили. Лежи, говорят, не двигайся. Я лежала. В одну точку смотрела и плакала.
Потом мне рассказывали, что ко мне приходило очень много людей, и я со всеми разговаривала. Но я этого ничего не помню.
Газету мне сначала не показывали. Потом мне ее показал Даниэль, потому что его не предупредили. В газете я увидела Илюшину фотографию, Ромину фотографию на первой странице - в числе погибших, Ирину – ну, очень много знакомых. Увидела Надину фотографию – там, где ее несет Амитай. Увидела свою фотографию, где я сижу около амбуланса. Эти фотографы, я их ненавижу!
Из больницы я ушла домой через два дня. Потому что меня не хотели отпускать на похороны. Мы, говорят, не можем взять на себя ответственность, потому что ты еще не можешь ходить. Или ты совсем выписываешься, или остаешься. И я ушла.

Максим Мальченко:
Привезли меня в больницу… В больнице около двух часов ночи, когда мне уже сделали все снимки, рентген, уже готовили к операции, тогда меня врач уговорил позвонить родителям.
Я пролежал в больнице двадцать дней. А потом меня перевели в Ихилов, в реабилитационное отделение, и там я лежал больше месяца, до 24 июля. А потом я был на реабилитации в гостинице «Сан» в Бат-Яме. И еще операция предстоит: будут решать, что делать с нервом: или пересаживать, или освобождать. При огнестрельных ранениях нервы часто зажимаются. У меня сейчас проблема с пальцами ноги: я не могу ими шевелить. А дальше посмотрим, что будет.
17 июля у меня был день рождения, в больнице отмечали. Принесли торты, было так красиво, всей больницей справляли. Дети, сотрудники, родители – всех угощали. Столько было поздравлений!

Надежда Мальченко, мама Максима:
В тот день я легла спать, как обычно. И что-то мне не спалось. Я встала, вышла на крылечко, вижу - огни, слышу вой сирен амбулансов. Что такое? И это чувство тревоги… И тут позвонила Любовь, мама Алеши Лупало. Она говорит: ты слышала, на дискотеке Дольфи взрыв, теракт? Наши дети там! И мы сразу включили телевизор, стали звонить Сережиной маме… Мы без конца перезванивались. Мы были испуганы, растеряны –куда бежать, где искать? И вдруг мы увидели Максима по CNN. Его показали на носилках, он приподнимается, я вижу, что повязка на плече, на ногах. Но главное, мы увидели, что он жив. Но мы не знали, где нам его искать? Мы же не знаем иврит. Мы бесконечно звонили ему на телефон, через каждые пять минут – он не отвечал. Потом, когда он уже позвонил, и сказал: мама, успокойся, я жив, у меня тут нога задета, меня готовят к операции, я в больнице Бейлинсон, - мы немного успокоились и поехали в Бейлинсон. Приехали, доктор нам рассказал об операции, показал болты, сказал – успокойтесь, все будет нормально, мальчик ваш жив. Он после операции, сейчас выходит из-под наркоза. Была тяжелая операция, он много крови потерял.
Мы там были с шести часов, в час дня его только привезли. Я думала, папа на месте инфаркт получит. Я предлагала ему то успокаивающее, то корвалол, но он от всего отказывается. Как загнанный зверь бегал по вестибюлю. Мы не знали, как его успокоить. Когда я увидела, что везут Максима, я подбежала… и у него слезы на глазах, и у меня, и я сразу схватилась за ноги – ноги целы...

Саша Белалов:
Нас отвезли в «Каплан». Мы там лежали пять дней.

Рая Белалова:
У всех у нас было много осколков, ожогов. Осколки остались в теле до сих пор. Врачи говорят, что они сами выйдут, но есть одно опасное место.

Надежда Деренштейн:
Мы приехали, меня принесли в приемный покой, увидели, что у меня с ногой, и не заметили сначала, что у меня и легкое пробито, и говорят: средняя тяжесть. Я обрадовалась, что я не в тяжелом состоянии - это же хорошо! Все будет нормально!
Потом меня начали осматривать, одежду стали на мне резать. Я это уже смутно помню. Помню, что мне холодно было. Потом меня повезли на снимки. Говорят: подними руку! Я говорю: мне больно. Помню, как меня везли, а я все высматривала маму.
Потом данные начали брать. Я их прошу: подруга у меня была, Аня Синичкина. Найдите мне ее! Я не знаю, где она и что с ней. Я несколько раз давала ее телефон - на русском, на иврите.
Потом меня увезли, и я больше ничего не помню,  Мама говорит, что я разговаривала, мясо просила – я этого не помню. Я помню, как открыла глаза – и увидела перед собой маму, всю заплаканную. Мама говорит, я улыбнулась.
Потом помню – смутно - я открываю глаза, и вижу своего бывшего друга, которого я как раз не очень хотела видеть. Первые мои слова были – а ты что тут делаешь? Он вышел.
После этого все более-менее помню. Помню, как оклемалась, как Анька после похорон уже ко мне пришла с Мишкой. Ревели…

0

15

"Мы показали ей зеркало. Она заплакала"
Последствия ранений

В первые часы после взрыва в больницы Ихилов, Вольфсон, Тель-А-Шомер, Бейлинсон и Шнайдер привезли 124 пострадавших. Некоторых отпустили домой в ту же ночь, после первичного осмотра в приемном покое. На четвертое июня в пяти больницах оставалось сорок семь человек.
К первому декабря 2001 года, уже, кроме Алены Шапортовой, были отпущены домой. Но у многих металлические шарики, болты и шурупы так и остались в организме – врачи опасаются их тревожить, чтобы не задеть жизненно важные органы, потому что эти предметы находятся в опасной близости от них. У многих задеты нервы, мышцы, сухожилия, многим еще предстоят пластические операции. «Специфическое ранение» - лопнувшие барабанные перепонки, частичная или полная потеря слуха, подростки просто оглохли от взрыва – такой силы и мощности он был. У одних это со временем восстановится, у других – нет. Некоторые подростки до сих пор находятся на амбулаторном наблюдении и продолжают ездить в больницы на процедуры. Некоторых ждут повторные операции. Врачи с горечью признают, что процесс лечения может затянуться на месяцы и годы, а некоторые из юных пациентов станут инвалидами на всю жизнь.

Игорь Шапортов:
Недавно мы начали возить Алену на выходные домой.
Дома – родные стены, собака, с которой она вместе росла, положительные эмоции. Для нее это хорошо. Это ей надо. А больничная атмосфера, инвалидные коляски – это приносит только отрицательные эмоции. Три или четыре дня назад я привез ей собаку. Когда она ее увидела, она заплакала. Она очень скучает по дому, по родной комнате, по родной кровати… Там друзья ей надарили подарки, написали плакаты - много всего. Она приедет и будет все это разбирать. То, что ей здесь делают, физически восстанавливают – это хорошо. Но надо восстанавливать и душу. Ей надо общение с родными, с друзьями, со сверстниками.

Ирина, мама Алены Шапортовой:
Когда я ее спросила, что бы она хотела на день рожденья, она показала – на глаз. Она не говорит, она показывает. Глаз не видит, и это ее беспокоит.
Она хотела быть фотомоделью, она красивая девочка, она всегда была в центре внимания. Ее все любили. Ее и сейчас все любят, но жалеют. Она сама понимает свою ущербность. И она от этого плачет.
Мы долго не решались показать ей зеркало в первый раз, но когда приходили знакомые в очках, она брала и смотрела на свое отражение в стеклах. Она хотела увидеть себя. А потом мы все-таки решились и показали ей зеркало. Она заплакала.
Ноги целы, но в них до сих осколки. Это все благодаря Катерин. Она ниже была, и она на себя приняла все осколки, а у нашей Аленки тело чистое. Но Катерин ниже была, поэтому все, что сверху, пошло в нее. Она боком стояла. К нам приходила мама Катерин. Когда Алена узнала, что Катерин погибла, у нее истерика была. Она плакала навзрыд.

Рита Абрамова:
Я в больнице познакомилась с девушкой, которая здесь уже год – она пострадала от взрыва в Хадере. У нее отрезали полностью обе ноги. Когда я на нее смотрю, мне становится страшно. Ведь это могло быть и со мной. Я бы не смогла бы это пережить. Я, наверное, не хотела бы больше жить. Потому что даже сейчас, даже когда я знаю, что когда-нибудь этому придет конец, и я буду двигаться нормально - я верю, что это случится – я чувствую себя ограниченной. Я не могу делать то, что я привыкла делать, мое тело не подчиняется мне. Но когда я думаю о ней, об этой девушке без ног… Я хоть знаю, что для меня это когда-нибудь кончится, а у нее это не закончится никогда. Когда я думаю об Алене, которая лежит сейчас в больнице, - девочке просто изуродовали жизнь. Я не знаю, как с этим можно продолжать жить. Мне очень страшно.

Катя Пелина:
Мне больно за тех, кто погиб, кто послужил нашим щитом. Они закрыли собой от нас взрывную волну, все эти гвозди, шарики…

Максим Мальченко:
Физическую боль– терплю, я как бы привыкший к ней.  Моральную – тяжело. Но держусь. От психолога я с первых же дней отказался.
Мне помогают друзья, родители, музыка, гитара… Есть много способов защиты.

Соня Шистик:
Я думаю, что через год-полтора восстановлюсь. То, что я буду ходить – это будет скоро, но рука… Я не могу брать вещи. Кисть не сгибается. Сказали, что это вернется через год. Может быть, через 2 года…
Мой день рождения был здесь, в больнице, 19 июня. В тот день моя лучшая подруга Евгения Дорфман умерла. Ей в голову шарик попал.

Полина Валис:
Я ненавижу боль. Я пытаюсь сделать так, чтобы у меня ее вообще не было. Я уже знаю прогноз врачей насчет ноги. Они сказали, что пластическую операцию делать не будут, и мне придется всю жизнь носить длинные брюки или юбки. Я не могу сказать, как я с этим буду жить, но с другой стороны - ничего страшного, можно ходить и в брюках. Я еще к этому не привыкла. Я привыкла ходить в коротких шортиках. Брюки я носила только зимой.

Надежда Деренштейн:
Я тогда не осознавала, что это бомба начинена всякими болтиками, шариками. Я не осознавала, что с моим лицом могло произойти что-то ужасное. Я не верила, что могла получить ожог, что у меня могли быть шрамы. Я помню, я на себя смотрела в зеркало, и видела, что все нормально. Если бы со мной что-то такое произошло, я бы просто порезала бы себе вены, и не жила бы. Я бы не смогла жить. Или сошла бы с ума.

Аня Синичкина:
Если бы с лицом что-то случилось– ожог, или еще что-то – я бы смирилась. Хотя лицо – это тоже важно. Но я себя знаю, человека красит не его лицо, есть ли там шрамы или нет, а то, что у него внутри. Человека в первую очередь любят за душу.
Но я в принципе очень подвижный человек. Я бегаю и прыгаю. Если бы я осталась без руки или без ноги, я бы не смогла продолжать жить, потому что такая жизнь – не для меня. Это была бы не моя жизнь. Я бы не стала жить.

Виктор Комоздражников:
У меня постоянные головные боли, и звон в ушах… Особенно, если на дороге выхлопная труба очень громко хлопнет – я от этого грохота вздрагиваю. Если где-то взрыв – меня колотит всего.  Малейшее что-то упадет– меня прямо подкидывает. Позавчера на работу – а я работаю в порту, там есть большая стоянка – приехала полиция, и они искали камикадзе. Дали номер и цвет машины, предупредили, что надо быть осторожными. Проезжают машины того цвета, я уже знаю, что это не та – а меня все равно всего трясет. Буквально неделю назад я пил успокоительные таблетки для сна, потому что совсем спать не мог. Теперь я сплю, но только когда устаю. Я прихожу с работы, валюсь на кровать и засыпаю. А если у меня отпуск, выходные – я не могу заснуть. Тогда я засыпаю только после таблетки.

0

16

"Ваша дочь умрет в течении суток"
Родители погибших в больницах

Марк Рудин:
Я поехал сначала в Вольфсон, туда подъехала и Ира. Примерно через полчаса появились списки, и Симоны в них не было. Нам сказали, что надо ехать в Тель-А-Шомер. Мы поехали туда. Там тоже ее не было, и мы поехали в Ихилов. В списках в Ихилове ее тоже не было. Там было пять неопознанных девочек, у которых не было документов. По фотографиям мы пытались определить, не Симона ли это. На каждую фотографию Ира кричала, что это – она. Но лица были настолько неузнаваемы, что мы не могли это определить. И решили поехать в Абу-Кабир, в морг. Мы подумали, что лучше не найти там, и вернуться сюда.

Лариса Гутман:
Мы приехали в район Дельфинариума, там нас развернули, и мы поехали в Вольфсон, потому что Илюшина девушка с ранениями попала туда. Она позвонила Кириллу, Кирилл - нам. Она сказала, что они живы. Мы поехали в Вольфсон. Его не было в списках – ни его, ни Ромы. У меня началась истерика. Потому что раз нет в списках – значит, уже нет в живых. Никакой надежды.

Люди Кастаньяда:
Мы поехали в больницу Ихилов и ждали там до 5 часов утра. А потом к нам подошла медсестра, и сказала, что надо ехать в Абу Кабир.

Ирина Блюм:
Когда я узнала, что Ян попал в этот взрыв, сразу поехала в больницу. Он был в Тель-а-Шомер, и ему уже сделали первую операцию. Когда я увидела его в больнице в первый раз, я прошла мимо. Я не узнала его - он был в ужасном состоянии: все лицо в осколках, весь опухший… Он был без сознания. Ему в голову шарик попал и прошел через весь мозг. У него все органы работали, кроме мозга. Я все время была рядом. Потом я уехала домой: ребенок был один, он мог проснуться и испугаться – рядом ни папы, ни мамы. Забрала ребенка, и мы вместе поехали к Яну в больницу.
Третьего июня у него остановилось сердце. В этот день его мама прилетела – это ее единственный сын. И мы все были рядом с ним. Пятого июня мы его похоронили.

Ирина Скляник:
Мы сразу поехали в Вольфсон, но дороги были перекрыты, и тогда мы поехали к Дельфинариуму. Нас не пустили, там тоже было все перекрыто. Сказали вернуться обратно, домой, и звонить. Мы так и сделали. Мужу стало плохо, он постоянно падал в обморок, и я его отхаживала. Потом я стала кричать на мужа. Я злилась, почему он не держит себя в руках. Он мне сказал: «Если она не отвечает на пелефон, значит, с ней что-то серьезное случилось». Я начала говорить: «Как ты смеешь так думать! Надо думать только о хорошем! Нельзя думать о плохом!» Я хлестала его по щекам, кричала на него – просто не знала, что делать.
И мы опять поехали в Вольфсон. Там по спискам ее не нашли. Зато нашли Наташу, ее подружку. Я хотела поговорить с Наташей и спросить, что она помнит. Но она была на операции. Тогда социальные работники сказали нам, что есть несколько неопознанных фотографий ребят в тяжелом состоянии, и что нужно ехать в Ихилов. В Ихилове нам показали фотографии. Мы Юлечку сразу узнали. Она там была под 127-м номером. Тяжело было ее опознать, но мы опознали – по носику. Нам сказали, что она в операционной, и мы туда поднялись. Через пять, десять минут к нам подошли, и сказали, что есть еще семья, которая тоже думает, что это их дочка. Поэтому, может быть, нам не стоит ждать? Операция будет долгой. Нам сказали - может быть, стоит поехать в Абу-Кабир, посмотреть, нет ли ее в числе погибших, и потом вернуться сюда? Но там сидели ее друзья, и эти дети тоже опознали ее по фотографии. Я как закричу: «Я же сразу сказала, что это моя дочка!» И тут у меня началась истерика, я не могла остановиться - я и радовалась, и смеялась.
Когда я немножко успокоилась, меня стали спрашивать ее данные. Мы заполнили все анкеты, и тогда уже позвонили старшей дочке, сказали, что нашли Юлечку, и чтобы она ехала в Ихилов.
И когда наши друзья привезли Светочку, она упала в обморок. Свету забрали в приемный покой. А я поднялась в операционную, и в это время как раз вывозили кого-то, и мне что-то подсказало, что это – Юля. Я бегом за носилками побежала.
Через некоторое время к нам вышла старшая медсестра и сказала, что ранение тяжелое. Я тут же посчитала, как делят ранения: средней тяжести, тяжелое, очень тяжелое, критическое. Когда мне сказали – тяжелое, у меня как-то отлегло от сердца. Наверное, я подсознательно хотела отогнать мысли о самом плохом. Может быть, неправильно, что мы не знали, что она была в критическом состоянии. Я бы тогда, наверное, вообще бы от нее не отходила. Потом ее перевели в нейрохирургию. Мы уже потеряли счет времени. Мы же приехали туда где-то в час ночи. Когда мы первый раз вышли на улицу - было светло. Это было, наверное, десять утра. И я увидела вдруг всех своих девчонок с работы, наших знакомых и друзей со всего Израиля. Я не поняла, откуда они все взялись. А они сказали, что видели нас по телевизору. Юлечка тем временем лежала, и все время была без сознания. Она даже не приходила в себя. Она ничего не чувствовала. Я ее гладила по руке, разговаривала с ней. Она не реагировала. Вообще, такое было впечатление, что она спала - спокойненькая такая была.
Вначале у нее было сильно повышенное давление - 190 на 70. Потом нам сказали, что ее греют грелками, что у нее очень низкая температура.
Мы ее никогда до этого не видели в больнице. В больнице за всю свою жизнь она была дважды: когда родилась и вот сейчас, когда умирала. Светочка у нас невезучая была, все время болела. А Юлька все время говорила: а я ни разу в больнице не была, мне так хочется попробовать, что это такое! Мы ей говорили: глупенькая! Мы еще смеялись - такая ты везучая.
Мы все время менялись. Разрешали только по два человека заходить к ней. А к ней пришли дети, очень много детей пришло к ней в субботу - весь ее класс и все ее знакомые. Все приехали. И все хотели, особенно ее близкие друзья-подруги – все хотели побыть немножко с ней. И мы все время были около нее. Бывали моменты, когда нам было особенно тяжело – мужу стало плохо, он упал, я начинала плакать - и выходила из палаты, потому что она не любила, когда я плакала. И тогда кто-то нас заменял.
До этого с нами говорили врачи, они нам объяснили, что у нее повреждено. У нее был размозжен череп, косточки черепа повредили мозжечок и задели главную артерию.
Но я этого не понимала, я не соображала, я не хотела, наверное, верить… Я никак не хотела мириться с тем, что теряю ребенка.
Мы все время наблюдали за мониторами. У нас на глазах у нее стало падать давление. Стало отказывать легкое. Ей ввели трубочку, чтобы, наверное, откачивать жидкость из легкого, которая там собиралась. Она очень сильно отекла. Хотя до последней минуты мне говорили, что надежда остается, что нужно надеяться.
Она умерла 3 июня, в 5.33 утра. В воскресенье рано утром.
Я видела момент смерти. Мы все были возле нее, начиная с полвторого ночи и до конца. Я все время наблюдала за мониторами. Я видела, что давление было 25 на 25, и была прямая линия. Наверное, это была остановка сердца.
Когда я увидела Свету, я заплакала. Света говорит: что, она умерла? Я говорю: да. Она говорит: нет! Она же дышит! Юлечка еще была подключена к аппаратам. И когда смотришь со стороны – казалось, она дышит.
Нас попросили выйти. Сказали, что подготовят ее, и мы зайдем.
Ее отключили от всех аппаратов. А после того, как отключили - не было на ее лице ни ужаса, ничего – как будто бы она уснула. Спокойное такое выражение лица. Пока она вся была в иголках, проводах, трубках, я боялась ее лишний раз даже обнять, чтобы не повредить. Я только гладила ее ручку. Ее пальчики. У нее были такие маленькие пальчики. Такой маленький пухленький мизинчик.
А когда аппараты убрали, я наконец-то смогла ее обнять. Расцеловала всю. У нее из глаз кровь текла все время. 
Потом социальные работники сказали, что ее сразу заберут в Абу-Кабир на вскрытие. Нам объяснили, что, поскольку это был террористический акт, они в целях следствия должны сделать вскрытие. Мы сказали – хорошо...

Виктор Медведенко:
Мы поехали в Ихилов, из Ихилов – в Абу-Кабир, потом снова в Ихилов, потом – опять в Абу-Кабир… Шансов все меньше и меньше было с каждой минутой. Поскольку я привык логически мыслить, я понимал, что поскольку телефоны молчали у обоих, и времени уже прошло много, и они не появились дома, и среди раненых ее нет – я был почти на сто процентов уверен… что среди живых ее нет – ни ее, ни Ани. Но надежда на чудо еще была. Надежда умирает последней. Потом уже надежды никакой не осталось. В полдесятого утра меня позвали на опознание.

Раиса Непомнящая:
В Ихилове мы ее искали в списках – не нашли, но не теряли надежду: думали, может, она в другую больницу попала. Мы ее долго ждали. Но в три часа ночи муж с сыном и с его друзьями поехали в Абу-Кабир. А я осталась в Ихилов, потому что все время поступали списки новых раненых. В седьмом часу утра уже не было списков, и я поехала в Абу-Кабир.

Евгения Джанашвили:
Вместе с родителями Илюши мы поехали в больницу их искать. Я была еще спокойна тогда, я не думала, что произойдет такой ужас. Лариса сразу стала паниковать, а я еще держалась. Когда уже его не нашли в списках, и телефон его не отвечал, я сказала: если бы он был в живых, он бы нашел возможность позвонить - или сюда, или домой. Он был очень ответственный ребенок. Он бы сразу за меня испугался, что я волнуюсь, что я нервничаю. Уже около трех часов ночи, когда не было звонка, у меня стали пропадать силы. Потом мы поехали в Ихилов, и туда позвонил мой старший сын. Он мне сказал: мама, Рома в Вольфсоне. Я так обрадовалась! Через пять минут он опять звонит: нет, мама, это ошибка. Кто-то передал неправильную информацию.
В Ихилове нас стали уговаривать ехать в Абу-Кабир. Я не хотела ехать. Я уже чувствовала, что это – конец. Но все-таки пришлось туда поехать...

Алла Налимова:
Их не было ни в Ихилове, ни в Вольфсон. Потом я вернулась в Ихилов, и там мне показали четыре фотографии тяжелораненных - трех девочек и одного мальчика, которые были совсем не узнаваемые. Я сказала, что это не они. Тогда мне сказали – езжайте в Абу-Кабир. Только там вам скажут, где они. Мы и поехали в Абу-Кабир.

Любовь Лупало:
В начале первого ночи нам позвонила Наталья, мама Сережи Панченко, и сказала про взрыв на дискотеке. Мы включили телевизор, но Алешика нигде не было видно. На его мобильном отвечал автоответчик: «Я занят, перезвоните позже.». Мы сами себя успокаивали - раз так, значит, он жив, просто оказывает кому-то помощь.
Дочка Лариса со своим другом сразу поехали к «Дельфинариуму», но их туда не пустили. Все было оцеплено полицией.
Потом они поехали по всем больницам, но Алеши нигде не было. Мы звонили по всем телефонам, которые называли по телевизору, но нигде его не было в списках.
Потом мы приехали в больницу «Ихилов». До меня никак не доходил весь ужас случившегося, потому что меня так обхаживали - и воды дали, и капли… Сказали - нет неопознанных детей. Только тогда моя последняя надежда рухнула, я поняла, что надо ехать в морг.

Лиля Жуковская:
В Ихилове к нам сразу подошли и спросили, кого мы ищем. Там было много народа. Видимо, социальные работники, врачи, медсестры – они ходили со списками. Я сказала – есть ли кто-нибудь, кто не знает своей фамилии, неопознанные девочки? Мне сказали, что девочки все опознаны, осталось только два мальчика. Проверили опять все списки по всем больницам, но ее нигде не было. Я сказала: тогда надо исключить Абу-Кабир, надо ехать в полицию и заявить, что потерялась дочка, чтобы начали искать ее. Я думала, что, может, она от шока заблудилась, потеряла дорогу, и, может, ее кто-то подобрал. Но Наташин брат не знал дороги в Абу-Кабир, и нам дали водителя с машиной от полиции, чтобы он нас проводил туда. Так мы и поехали следом за полицейской машиной.

Марина Березовская:
Мы поехали в Вольфсон, оттуда - в Тель-а-Шомер, а оттуда – в Бейлинсон. И нигде ее не было. В Бейлинсон я спросила: что делать, куда мне ехать, если ее нигде нет? И там мне сказали – надо ехать в Абу-Кабир. Я периодически звонила Пете, он был все время в Ихилове, но там ее не было. Когда мы уже объехали все больницы, и нигде ее не нашли, мы поехали в Абу-Кабир. Приехали туда довольно быстро, было два часа ночи. Рядом с нами посадили русскоговорящего полицейского, по-моему, даже не одного. И начали расспрашивать – рост, цвет глаза, одежда, переломы, шрамы, травмы, родинки, зубы, пломбы… От волнения я ничего не могла вспомнить. В конце концов, вспомнила. Но в больницах еще находились неопознанные подростки, и из Абу-Кабир рассылали факсы с описаниями по всем больницам. И мне на мобильный позвонила социальная работница из больницы Ихилов, и сказала, что нам лучше быть в это время вместе с сыном, и, кроме того, в больнице есть фотографии неопознанных детей. А когда мы ехали в такси в Ихилов, мне  позвонил Петя, и сказал: Лиана здесь, ей делают операцию.
Мы сразу спустились туда, где сидели все родители детей, которым делали операции. Мы часа три там сидели. А потом детей начали вывозить после операций. Выходили врачи и говорили – состояние такое-то. Когда раздавался звук каталки, все вскакивали и бежали смотреть – не его ли ребенка везут. И одна девочка так была похожа на Лиану, что Леонид прямо побежал по коридору за ней, но это была не Ляля. А потом наступило какое-то затишье. Тане, Лялиной подружке очень долго делали операцию, наверное, до семи утра – шею сшивали. Потом я решила узнать - а где же Ляля? Что с ней? В каком она состоянии? Почему всех везут, а ее нет?
И вдруг выясняется, что в операционных нет никакой Ляли. И тогда я начала говорить на повышенных тонах: дайте мне того социального работника, которая сказала, что ей делают операцию. Тут я увидела, что идут мужчины в форме, и поняла, что это меня идут усмирять. Потом меня позвали наверх, где были списки. Ее там не было.
Тогда я стала просить показать мне фотографии неопознанных детей, может, где-то ошибка. Но мне сказали, что неопознанных детей не осталось. Петя кричал, что это безобразие, мы к вам подходили двадцать раз, и вы говорили, что она здесь… К этому времени с нами было человек десять друзей, и среди них Лялин друг, и все они помогали с переводом. Солнце еще не взошло, был серый рассвет на улице, и нам сказали, что надо опять ехать в Абу-Кабир.

Фаина Дорфман:
Мы поехали в «Вольфсон». Ни в одном списке Жени не было. И я начинаю чувствовать, что надвигается что-то страшное. Когда смотрела телевизор, все еще было далеко от меня, а тут, в больнице… Рядом стоит Катя, Женина подружка, держит меня за руку. Тут к нам подходит мужчина, такой невысокий, интеллигентный и говорит на иврите: «Идемте, у нас есть фотографии». У меня вырывается: «Она жива?». А он мне: «Идемте». Мне дали фотографию, и я увидела ее – лежит со всякими трубочками. Моя девочка была под номером.
Я смутно помню, как мы заполняли какие-то бланки, потом куда-то повели… Там было много народу. Она лежит, над ней стоит медсестра. И меня спрашивают: «У вас есть родные?». А я знаю, что про родных спрашивают, когда хотят сообщить что-то страшное. В этот момент я увидела, что Евгения пошевелила рукой. У меня стало плохо с сердцем. Прибежали врачи, меня вывели. Потом все смешалось, меня забрали в кардиологию. По сей день я себя кляну, что эти три дня, которые я там находилась, я не была рядом со своим ребенком.
Все это время Евгения была в коме. Ей в голову попал болт и разрушил мозг. Потом его мне отдали. И врачи сказали – не мне, но я слышала - что в течение двадцати четырех часов она должна умереть.
А потом ее отключили от всех систем, кроме аппарата искусственного дыхания, потому что она сама стала держать давление и пульс. Врачи поражались. Врачи говорили: «Она сейчас сама ведет нас. Мы ее только поддерживаем». Коллектив там, в больнице, очень сильный. Относились к нам великолепно. Женю должны были перевести в нейрохирургию, вроде бы ее состояние стабилизировалось. Потом вдруг меня вызывает врач и говорит, что все плохо, что давление у нее низкое, в сердце перебои. И решили ее в нейрохирургию не переводить. За три дня до ее смерти меня вызвал и врач и сказал, что если она выживет, то будет, как растение. Я говорю: «Ладно, лишь бы живая. Только сделайте все, что можно».
Ее отключили от питания. Когда я утром пришла, и мне сказали, что она умирает, я смотрю – у нее пульс 72 удара. Подошел русский врач. Я говорю: «Доктор, сделайте что-нибудь! Почему вы ничего не делаете?». А он мне говорит: «Мы приняли решение два дня назад». Какое решение? Ведь было так все хорошо. Ей начали делать проверку, потом меня позвали и поздравили: «У Жени началось самостоятельное кровообращение». И вдруг… Мне сказали, что внезапно началась какая-то инфекция.
Она была совершенно как живая. Я помню, что я ее даже не поцеловала. Я не могла ее поцеловать. Я только увидела на компьютере: пульс – 0.

Наталья Панченко-Санникова:
Я приехала в Ихилов в пять часов утра. Ко мне сразу подошли социальные работники. Они спросили, кого я ищу. Я сказала, что сына, он был на дискотеке. Мы проверили вместе все списки раненых и погибших, какие у них уже были. Но нигде моего Сережки не было.
Потом меня спросили, в чем он был одет. И я рассказала подробно про одежду и какой у него был серебрянный кулончик на черном шнуре и кольцо - золотая печатка. Сигареты он курил «Парламент», об этом тоже спрашивали.
Потом меня отвели туда, где он лежал. Это было реанимационное отделение. Я лица его не видела, но узнала сразу. Он был без сознания, у него была перевязана голова, весь бинт был в крови, он весь был опутан трубочками. И еще работал аппарат для поддержки дыхания. И как мне объяснили врачи, сердечный пульс у него был – 32, это считается минимальным. И еще объяснили, он жив только потому, что сердце не хочет сдаваться. Я там побыла некоторое время – полчаса или час – а потом уехала домой. Через три часа опять приехала, уже с мужем. Мне там плохо стало, когда нам сказали, что нет никакой надежды. Потом мы вернулись домой - нам сказали, что просто надо ждать, когда отключится сердце. Около восьми вечера позвонили из Ихилова, и сказали, чтобы мы  приезжали. Больше ничего не сказали, но я все поняла. Мы приехали в больницу - его собирались увозить в морг, ждали только нас. Мы еще раз с ним попрощались и ушли. Через день нас пригласили в Абу-Кабир на опознание.

0

17

"Две нитки бисера"
Родители на опознании в морге

Ольга Тагильцева:
У моего Саши друг в Холоне работает, он все больницы обзвонил, и нигде ее не нашел. Он позвонил нам и сказал: «Маши нет нигде. Съездите в морг, удостоверьтесь, что ее там нет». И мы поехали в Абу-Кабир. Мы приехали, вошли туда, а нам говорят: вы куда идете? Мы говорим: как куда, ребенок домой не пришел! А время три часа ночи. Нам говорят: мало ли кто из детей мог еще не вернуться, даже если и был в Дольфи!  И тут мы видим: женщина несет мобильны телефоны, видимо, которые там подобрали. Я останавливаюсь и говорю: это наш телефон. Машуткин. Она: как это вы узнали свой телефон? Мы заполнили анкеты и стали ждать. Нам сказали: съездите в больницу, там девочки есть без документов, в тяжелом состоянии, может быть, и ваша там. Мы поехали, а там уже только одна неопознанная девочка осталась. Но это была не Маша. Я говорю: давайте домой поедем. Может быть, она уже спит, может, боится и по телефону не отвечает. Мы приехали домой. Забежали в комнату – ее нет. Потом снова поехали в морг. И опять анкеты заполнили. И долго там сидели. А потом все-таки нас пригласили. Опознать Машу.
Я не пошла, я не смогла. Саша пошел. Я так сейчас жалею сейчас, что я не пошла, но у меня просто не было сил. Я никогда не думала, что со мной может такое случиться. Я допускала, что что-то может произойти в армии, все может случиться, но чтобы так?

Марина Березовская:
В Абу-Кабире нас опять стали спрашивать о приметах. Потом выяснили, что мы уже здесь были, и все приметы есть. Тогда нам сказали, что привезли уже пятнадцать человек, и теперь надо ждать. Мы сидели и ждали. А потом родителей начали вызывать на опознания. Я видела, как они выходили…
Рядом была семья, я запомнила маму. Они пошли опознавать. После у нее отнялись ноги, ее дочь вела под руки.
Я сидела и ждала, когда меня позовут, и тут я услышала, что просят фотографию Лианы. Я обернулась к Пете, к их друзьям, тут же нашлось штук пять фотографий. Я выбрала одну и отдала полицейскому. Он ушел с ней. Когда он вернулся, он отводил глаза, он смотрел куда угодно, но только не на меня. И я поняла, что это – конец.
Потом я ушла от всех, стояла у какого-то дерева, потом стала просить: ну пустите меня. Я больше не могу ждать. И нас пригласили.
Они спросили – кто пойдет. Петька вскочил, но я сказала, что пойду я. Леонид сказал, что пойдет тоже, и мы пошли вместе. И еще с нами пошла Наталья, психолог из СЭЛЫ. Я сначала не хотела, чтобы она с нами шла, но она сказала: «Знаете, там очень плохо одной. Я буду просто стоять за вашими спинами. Вы меня даже не увидите». И тогда я согласилась, чтобы она пошла с нами.
И мы втроем зашли в такой небольшой холл, и я сразу увидела дверь с небольшим окошком. Нам сказали – сядьте. Потом вышел врач, и сказал: если вы в состоянии, подойдите к этому окошку и скажите, это ваша дочь или нет, а потом, если вы захотите, мы откроем дверь, и вы зайдете. Я подошла к окошку первой. Там была Ляля, я ее сразу узнала. Они спросили: вы хотите зайти внутрь? Я сказала – да. Потом открыли дверь… Я не видела всю Лялю. Только лицо, и клетчатое одеяло. Лицо не было изуродовано. Только маленькая царапинка на лбу над бровью. Но цвет лица не был цветом лица человека, который умер своей смертью. Он был йодово-желтый. И волосы были опалены. Я провела рукой по телу – там был плотно упакованный целлофан. Я увидела ее родинку, Лялины глаза без жизни. Я их не закрыла. Я так мучаюсь тем, что не закрыла ей глаза! Я ее поцеловала. У нее во рту был волосок, я его вытащила. Сказала: «Прости, я скоро к тебе приду». На этом все закончилось, вся надежда.

Марк Рудин:
Мы приехали туда в два часа ночи. Дали фотографии, паспорт, полностью описали ее внешность и в чем она была одета. И прождали там всю ночь. В шесть утра нас пригласили дать дополнительные приметы Симоны. Когда Ирина сказала, что ногти Симона покрасила синим лаком, служащая, заполняющая бланки, переглянулась с полицейским, и тогда мы поняли, что Симона – там.
Опознавать Симону пошел я. Ирина, мать, не смогла. Симона лежала там совершенно как живая. Ее лицо было таким же, как в жизни. Даже румянец оставался на щеках, даже улыбка оставалась. Были открыты голубые-голубые глаза. Было полное впечатление, что она собирается куда-то уходить. Стоит у зеркала и только закончила краситься. Я поцеловал ее, и меня вывели оттуда. Мне просто не верилось, до моего сознания не доходило, что это она, и она – мертва.
А потом мне отдали ее колечко, и дальше я уже не помню, как я оттуда ушел и как добрался до дома.

Люди Кастаньяда:
     Мы приехали в Абу-Кабир. Там мы ее и нашли. Нам сказали, что ее убило на месте.

Марина Березовская, мама Лианы Саакян: На моих глазах мама Катрин Кастаньяда сошла с ума. Она выла, как волчица. Она каталась в пыли, она рвала руками землю, и рядом с ней все время был молодой мужчина, он ее поддерживал, и он … сказать, что плакал, это тоже не назовешь, это было что-то большее… Но она… все ее нутро… горело и сгорело.

Любовь Лупало:
Мы приехали в Абу-Кабир - а там ужасная картина: крики, стоны. Я еще думала, зачем мы сюда приехали, может, он сейчас дома, у него ключи от квартиры есть. Не хотелось верить в самое худшее. Конечно, меня в морг не пустили, на опознание ходили муж с дочкой. Когда они вышли оттуда, я поняла, что уже все. Они вышли с пакетом вещей Алеши.

Иван Лупало:
Когда я его увидел в морге – он будто бы спал. Только губы были искусаны и сильно сжаты - видно, боль была большая. Глаза были приоткрыты, а под ними - как водяные мешки. Когда мы с дочкой пришли туда, он еще теплый был. Я говорю: «Сынуля, идем домой, почему ты здесь?». Для меня в те минуты жизнь закончилась. Мы возлагали на него такие надежды! Он был такой добрый, он всегда за всех нас так переживал… Ходил на одну работу, на другую… Мы ему говорили: «Сынок, зачем тебе еще одна подработка? Мы же с мамой работаем, чтобы тебе обеспечить будущее». А он: «Я хочу выучиться, сам купить квартиру, машину». В свои шестнадцать лет он рассуждал, как мужчина.
Нам сразу не дали медицинского заключения. Я в первый день был в таком шоке, что даже не спросил, как он был ранен. А уже на второй день, когда мы повезли ему одежду, тогда я попросил врача показать, какие у него были ранения. Одно было под сердце, другое в ухо, третье – в живот, с правой стороны ниже груди, правая рука была вся опухшая, начиненная осколками. В свидетельстве о смерти было написано: «Смерть мгновенная ».

Алла Налимова:
Мы приехали в Абу-Кабир. Там нам пришлось недолго ждать.
Я дала все приметы, много примет моих девочек: Юле я сделала хвостики-киски с яркими резинками, Лена покрасила ногти зеленым лаком, у Юли было много браслетов на руке, у обеих были сережки в пупках, плетеные браслетики из бисера на ногах. По этим браслетикам я их и опознала. Я вернулась к себе домой на рассвете, в шестом часу утра, с двумя целлофановыми кульками в руках. А в кульках – две нитки бисера да номера удостоверений личности. Это все, что от них осталось.

Наталья Панченко-Санникова:
Когда мы приехали в морг, там уже никого из родителей погибших не было. Это же было через два дня. Были только врачи. Врач расспросил обо всех приметах моего сына. Я ему все-все рассказала: про родинку, про зубы… Потом его на каталке подкатили к окошку, а я через это окошко еще раз на него посмотрела. Он был совершенно таким же, как при жизни, даже ресницы загибались также, и я только на них и смотрела – не дрогнет ли ресничка? Не проснется ли? Я не верила, что я его опознаю, что это – все.

Любовь Немировская:
Мы начали звонить по всем телефонам по всем больницам, и нигде не могли ее найти: Раечки не было в списках. И мне посоветовали обратиться в морг, мол, там есть несколько неопознанных трупов. И с утра до трех с половиной часов дня мы там пробыли, чтобы попасть на опознание. Врач, который там был, сказал, что эти девочки находились в непосредственной близости от террориста, поэтому они так сильно пострадали. Мы ждали, пока поедут к нам домой снять отпечатки ее пальцев со всех ее вещей: книг, сумочки, косметики… Мы дождались результата, и нас пустили на опознание. Меня не хотели пускать, но я очень просила, сказала, что я тоже врачом работала. И меня пустили.
Очень тяжело было ее опознавать. Я не знала, что до такой степени она пострадала… Не дай Бог один раз увидеть такое! Все тело было изувечено железом, которым была начинена взрывчатка. Тело очень пострадало, было даже сложно найти большое родимое пятно, которое у нее было. Но мать всегда опознает своего ребенка. Я ее опознала.

Дима Литвинов, двоюродный брат Ани Казачковой:
Мы сразу поехали в Абу-Кабир. В четыре часа утра мы были там. Пять с лишним часов мы ждали и только слышали крики.
В 9.15 утра нас запустили. Точнее, меня: я мать не пустил. Я сам пошел на опознание.
Как можно не узнать человека, которого знаешь пятнадцать лет? Которого помогал выхаживать с пеленок? Конечно, я узнал ее сразу. Но отказался верить своим глазам. Я снова и снова требовал подтверждения того, что это – моя сестра. Я называл – мне показывали. Все искал примету, которая бы не совпала. Сережки – ее, а я прошу показать бусину, которую она себе к пупку прицепила, пирсинг называется. Показывают бусину. Потом меня спросили: «Ты ее узнаешь? Это - она?» Я не мог ответить «да» и сказал: «Эта девочка как две капли воды похожа на нее, но я не верю, что это – Аня. Пусть мне кто-нибудь докажет, что это - она».

Анна Казачкова:
Когда Дима пошел, его долго не было, а потом ко мне подошли социальные работники и говорят: он не может подтвердить. И у меня такая надежда - что это ошибка, что там – не она!
Потом меня спросили - кто еще есть, кто мог бы опознать Аню? Я назвала свою двоюродную сестру. Мне говорят: звоните, мы пошлем за ней машину. За Наташей послали социальную машину, ее привезли, в шоке. А моя подруга Татьяна поехала за еще одной подругой, и они приехали на такси. И они все вместе пошли опознавать Анюту. А я сидела, ожидая приговора.
Я не собиралась идти на опознание, я вообще ничего не соображала, я говорила - не показывайте ее мне, я же с ума сойду. А потом уже ко мне подошли и говорят: «Теперь пойдемте Аню смотреть». А я говорю: «Я с ума сойду или умру на месте. Вы со мной не справитесь там».
Я не могла перешагнуть ту черту, встать и увидеть свое сокровище мертвым. За царапинку переживаешь… А тут мертвой увидеть… Это невозможно – увидеть мертвым лицо дочери!
Меня уговаривали долго. Но я не могла пересилить себя и согласиться увидеть Аню мертвой. Внутренне я не могла с этим смириться. И до сих пор не могу. Я бы и сейчас, наверное, не смогла бы смотреть на своего мертвого ребенка. Хотя все время представляю ее лицо - за ту секунду, что я ее видела. Меня все-таки уговорили, подняли со стула, взяли за руки и повели. Я не кричала, не сопротивлялась, я просто плакала. И этот долгий путь показался… Ну как в ожидании смертной казни – самого ужасного.
Мы зашли в небольшой холл, и я сразу увидела дверь, а в двери – окно, закрытое шторкой. Тут же шторку отдернули, и я увидела Аню на каталке. Я увидела только голову с волосами до плеч, а все остальное было укрыто одеялом. Это было мгновение, секунду. Личико было припухшее, желтоватое, садинка небольшая на лице, а губки были темноватые и волосы растрепанные. Я сразу упала и закричала, у меня глаза закрылись, и открыть их я не могла. Меня выносили на руках. Я помню, что меня посадили на стул в саду в Абу-Кабире. Как я не сошла с ума – я не знаю.
А когда мы все вышли из Абу-Кабира, я сказала – только вместе поедем маме сообщать, потому что я за нее боюсь. И когда в квартиру зашли, она на меня смотрит, а я проревела: мама, наша Аня погибла. Я не помню, что я еще ей говорила. И бросилась к ней в объятия.
Мы собрали мамины  вещи, взяли маму и поехали домой к нам - сообщать Саше. Ему сказали – не я, не мать, а социальные работники. Они пришли и выпалили ребенку. Потом началось это все…

Лилия Жуковская:
Мы приехали в Абу-Кабир, и меня сразу позвали, и мы с Наташей зашли – давать показания. Я говорила, что я уже давала их по телефону, но мне на это ничего не ответили. Опять я рассказывала, в чем Мариночка была одета, какие украшения, приметы… Я спросила: есть кто-то похожий? Мне и на это ничего не ответили. Потом мы вышли на улицу, надо было сидеть и ждать ответа. К нам все время подсаживались какие-то люди. Оказывается, это были люди из СЭЛЫ, социальные работники. Я просила у всех: пожалуйста, узнайте, есть ли похожая девочка. Я до последней минуты не верила, что она там, я все время рвалась куда-то идти ее искать. Потом я сказала: а может, она вернулась домой? И они сразу нам вызвали такси, и мы с Наташей поехали к нам домой, посмотреть, не пришла ли Марина. Но записка так же висела на том же месте, на улице никого не было, я поднялась наверх, взяла ее паспорт, фотокарточку и застелила постель. И мы поехали обратно.
Мои родители всегда в семь утра слушают последние известия. И они услышали, что в Тель-Авиве у дискотеки был взрыв. А мама знала, что туда пошла Марина. Мама позвонила мне на мобильный. И спросила: Марина дома? А я не могла открыть рот и сказать – нет. Я замялась, потом сказала – нет, и сказала, что я ее ищу. Она сразу стала кричать, плакать. Я ей говорю: что ты плачешь? Еще ничего не известно. Потом она мне сказала, что уже чувствовала, что ее нет.
Социальные работники меня спросили:: вы хотите, чтобы ваши родители приехали? Я сказала: я же одна здесь, близких никого нет, это только подружка Марины и ее мама. Они тут же связались с социальными работниками СЭЛЫ Хайфы, и их привезли бесплатно в Абу-Кабир. До опознания нас несколько раз вызывали на дополнительные уточнения подробностей. Они спрашивали, какие ногти, длинные или короткие, какого цвета лак на ногтях, просили нарисовать бабочку, как она выглядит на цепочке…
В одиннадцать часов утра нас пригласили на опознание. Я пошла с Геной, мужем сестры.  Сначала к окну подошел Гена. Когда он отошел от окошка, он кивнул головой – она. А потом подошла я. Я увидела ее лицо. Оно было голубовато-сероватым, потому что, мне сказали, что осколок попал в голову, и вытекла вся кровь. Но она была вся целенькая. Я видела ее сережку. Я видела ее лицо, но думала, что, может, это все-таки не она. Глаза у нее были закрыты. Я попросила мне еще что-нибудь показать. Они отодвинули простыню, и я увидела цепочку. Больше у меня надежды не осталось. Я стала кричать: верните мне мою дочь…Потом меня вывели на улицу, я увидела, что приехали все родственники, приехало много народа, меня сразу все окружили, все плакали…

Бронислава Осадчая:
Мы поехали сначала в Вольфсон, там ее не нашли. Она уехала без паспорта, она вообще не любила его с собой носить, боялась потерять. Потом поехали в Ихилов. Мы там долго были. И оттуда сотрудники сами обзванивали все больницы. Потом поехали в Абу-Кабир. Там мы и нашли нашу девочку. В субботу утром мы ее опознали. Римма, моя сестра, меня не пустила ее опознавать. Сама пошла. Меня к ней пускать вообще не хотели. Мне сказали: не надо вам ее видеть. Лучше запомните ее такой, какая она была. Но я-таки упросила. Я сказала: накройте ее, чтобы я не видела самое страшное, и дайте - хоть чуть-чуть – хоть прикоснуться к ней.
И меня пустили. Я увидела только правую руку, которая была вся иссечена, немножко волосы, которые были не светлые (она натуральная блондинка была), а почему-то рыжими. Видно, песок и грязь на них остались. Они были спутанные. И все. Вся левая сторона была закрыта.
Долго мне побыть с моим ребенком не дали, буквально две-три минуты. Мне ее не показали, и хорошо, что не показали – я не могла это видеть. Я не расспрашивала у сестры, как выглядела Ирочка. Не могла и сейчас не могу.
Я не падала в обморок, не устраивала истерик, не билась головой об стенку. В субботу, когда мы ее опознали, мне вызывали скорую, потому что у меня поднялось давление.
Если бы у меня в самой глубине души не было бы надежды на встречу в будущем, я бы не жила уже. Но я знаю, что самоубийство – это смертный грех. И если все-таки есть что-то такое, если я что-то себе сделаю – мы никогда не встретимся. Даже и на том свете. Вот почему я до сих пор живу.

Лариса Гутман:
Илюши не было в списках раненых – ни его, ни Ромы. У меня началась истерика. Потому что раз нет в списках – значит, его уже нет. У меня уже не было никакой надежды.
Нам сказали - надо ехать в Абу-Кабир. Мы поехали туда в четыре часа утра. Там столько народу было! Нас позвали на опознание. Но я не смогла. Муж пошел с родственницей Наташей. А больше я не помню ничего.

Борис Гутман:
Я его сразу узнал. Сразу. Не было никаких сомнений, что это – он. На тело я не смог смотреть, но я видел его лицо. Даже прическа его осталась. Как будто он заснул. Такой красивый! Даже как-будто улыбался. Друзья, которые работают на скорой помощи, мне сказали, что он умер от разрыва сердца. На теле не было ни царапины.

Евгения Джанашвили:
В Ихилове нас стали уговаривать ехать в Абу-Кабир. Я не хотела ехать. Я уже чувствовала, что это – конец. Но все-таки поехать пришлось.
Там мы долго ждали. Уже стало светать. Все это время возле нас крутились психологи, добровольцы. Было уже полшестого или шесть часов утра, когда нас пригласили.
Я не заходила смотреть на своего сына. Я не смогла. Я не хотела видеть его мертвым. Я послала двоюродного брата. И он зашел. Как он плакал тогда вместе со мной!

Виктор Медведенко:
В полдесятого утра меня позвали на опознание.
Я узнал ее сразу. Она не изменилась. То есть как не изменилась: она старалась казаться более взрослой, как обычно девочки в шестнадцать лет, подкрашивалась – немножко реснички подкрасит, веки немножко, губы… В общем, добавляла себе год-полтора. А здесь… У нее было детское, совершенно детское лицо… Лицо было нетронутое, только в ушах кровь запеклась.
Патологоанатом… там был русский врач, он попросил меня не открывать слева. Он сказал: с левой стороны сильные повреждения, лучше тебе не смотреть. Я откинул одеяло с правой стороны, осмотрел ее всю с ног до головы, были все приметы, подтверждающие, что это – она. Хотя рассматривать, в общем-то, было нечего. По лицу было видно сразу, что это – она. Детское лицо, ну спокойное совершенно. Я спросил врача: скажи, она хотя бы не мучилась? Он ответил: ты знаешь, мы вскрытия не делали. К чему вскрытие? Такие раны несовместимы с жизнью. Скорее всего, она просто ничего не успела понять.

Раиса Непомнящая:
Мы поехали в Ихилов. Там мы ее искали в списках. Не нашли, но не теряли надежду: думали, может, она в другую больницу попала. В три часа ночи я осталась в Ихилове, потому что сказали, что будут поступать списки новых раненых, а муж с сыном и с его друзьями поехали в Абу-Кабир. В седьмом часу утра уже не было списков, и я тоже поехала туда.
Мы все надеялись, говорили, что некоторые дети получили шок, и потеряли память, и где-то гуляют, может быть, по набережной, и не знают, как домой вернуться. Потом, все эти девочки, которые были с ней, получили ранения – Ириша же рядом с ними стояла. Все подруги получили ранения и остались живы…
Я приехала под утро. Было уже светло. Мы долго сидели, нас не вызывали на опознание. Все это время я думала, что ее не может быть там. Я описала ее приметы. Я рассказала все: в чем она была одета, какие у нее были украшения, какие родинки, какие шрамики… После этого, где-то через полчаса, нас пригласили.
Опознавать ее пошли я с сыном. Муж и его двоюродный брат не смогли, они сказали, что не выдержат. Я шла туда по тропинке как на смертную казнь. Но в душе все-таки надеялась, что Ириша – не там. Ее там нет.
Когда мы зашли в эту небольшую комнату, там была дверь, а окошечко было закрыто занавеской. Когда открыли занавеску, первым подошел Павлик, сын. Он сказал: «Да. Она. Моя сестра». Потом подошла я. Я увидела ее родное личико. Но мне все равно не хотелось верить, что это – она. Я попросила врача, чтобы мне разрешили зайти во внутрь. Вначале говорили – не надо, но потом разрешили.
Когда я зашла, у нее глаза были еще открыты, а в глазах был ужас. Мне так показалось. И рот был приоткрыт от ужаса. Что она увидела, о чем подумала в последнюю минуту жизни? Она, наверное, даже не поверила, что это – конец. Ведь ей так хотелось жить! Жить и радоваться! И она должна была! Ведь ее все так любили! И она всех любила! Она всегда говорила: мамочка, я всегда буду с вами жить жить! Я вас никогда не оставлю. И вот – оставила…
Мне показали ее по пояс. Лицо, голова, и руки, - все у нее было целым, без каких-то травм. У нее не было ни шрамов, ни царапин. Я внимательно все осмотрела, осмотрела даже под левой мочкой родинку – это была она. У нее была золотая цепочка на шее. Единственное, что я увидела – что левое плечо было обожжено, может, ее обожгло взрывом? Она как будто спала, только карие глаза были открыты, и лицо было очень бледным. Я ее поцеловала в лобик на прощание. Там был врач, и он закрыл ей глаза. Я хотела закрыть, но он не дал, закрыл сам.
Когда я вышла, врач сказал, что она погибла сразу, что она не мучилась.
У меня закружилась голова, и ноги стали ватными. Я не могла кричать. Я только плакала. Я только говорила: за что? Почему? Почему моя дочь погибла?
Социальный работник взяла меня под руки и вывела оттуда.
Павлику тоже помогал идти социальный работник. А навстречу к нам по аллее шел Гриша, отец. Он спросил: «Рая, там ведь не она?» И плакал. Потому что видел, как я иду. И я ему сказала: «Так не хотелось верить… Я тоже, до последней секунды, не верила своим глазам. Но наша любимая доченька погибла. Нет ее». Мы обнялись и заплакали. Заплакали навзрыд. Тогда до нас наконец-то стало доходить, какое страшное горе на нас обрушилось.

0

18

«Зачем вы там одни»
Похороны

Аня Синичкина:
3 июня, когда Илюшу с Ромой хоронили, я просила выпустить меня из больницы хотя бы на два часа: у меня друзей хоронят! Я съезжу на кладбище, отдам им последний долг и приеду обратно. Они говорят: нет, мы не можем взять на себя ответственность. Я говорю: раз не можете, выписывайте! Это мои друзья, и я обязана к ним приехать. Я приехала на кладбище, увидела там Илюшиных родителей, подошла к Илюше, попрощалась с ним, потом подошла к Роме, попрощалась с ним… Было очень тяжело. Все просили вернуться Рому с Илюшей обратно. Такие вещи говорили… типа: вернитесь к нам, зачем вы там одни, пойдемте посидим в парке… Так говорили друзья. Такой шок, я не верила, что их хоронят. Когда Илюшу опускали, я думала, что сейчас шагну следом за ним. Меня кто-то за руку схватил в последний момент.

Анна Казачкова:
Дома мы сидели и ревели. Было одно большое горе. Потом начали приходить люди. Была полная квартира людей. Кто-то сказал, что в 8.30 утра будет автобус, чтобы везти нас на похороны. Как мы пережили эту страшную ночь – я не знаю.
Утром, когда стали одеваться, я машинально включила телевизор, и там сказали на иврите: первые похороны – Анна Казачкова… Я как узнала, что наши похороны первые - так заплакала!… Было очень много народу и очень много телевидения. Наверное, потому, что похороны Ани первые были, их показали по всему миру, по всем каналам. И это увидели наши друзья, родные… В Комсомольске мне потом рассказывали, как меня увидели по новостям.
В общем, поехали мы на похороны, и скорая с нами.
Довезли нас до кладбища, подвели к тому месту, где мы должны были стоять – к возвышению, куда ставят тело на носилках.
Я помню, когда я угловым зрением увидела, что несут Аню на носилках, я тут же закричала, упала… Соседка вспоминала, что после того, как ее опустили в могилу, я кричала, что не согласна, что хочу ребенка домой забрать. И только когда раввин начал читать молитву, я немного успокоилась и перестала плакать. Я знала, что это помогают Аниной душе уйти к Богу в рай. Я просила - дайте мне ее на руки взять, мне сказали – нельзя, можно только руки сверху положить.
Я, наверное, была в шоке, что мне говорили, то я и делала. Меня спросили – подвезти вас на скорой до могилы? Я говорю – да. А потом  жалела, что не пошла пешком за Аней до конца.

Марк Рудин:
Я помню, на похоронах Симоны было очень много людей. А больше я ничего не помню.

Фаина Налимова:
Я ничего не видела на похоронах, только мертвых - этих девочек, их лица стояли передо мной. Говорят, было столько людей! Я никого не видела, и ничего не помню с похорон. Они мечтали об отдельных комнатах, они так хотели иметь свои личные комнаты! Я говорю: могилочки вам дали вместо комнат! Отдельные!

Владимир, один из родителей:
Мы приехали в эту страну и привезли своих детей, чтобы они жили и процветала эта страна. Мы не знали, что может получиться такое. Может быть, мы сами виноваты в этом. Не хочу винить ни арабов, ни евреев. Я не хочу никого винить. Но почему происходит такое, почему убивают наших детей? Я не хочу этого. Пусть земля будет им пухом.

Тоненькая девушка в черном:
Я должна была быть на этой дискотеке. Но перед этим я лежала в больнице, мне стало плохо, и я туда не пошла. Но узнала о взрыве через пять минут. Лена была моей очень хорошей, близкой подругой. То, что произошло – у меня просто нет слов. В последний раз я ее видела в среду, а разговаривала по телефону – в четверг. Она готовилась к экзаменам.

Молодой парнишка:
Я тоже должен был там быть. Меня туда звали друзья. Но я им сказал – пошли в Бейт Опера. Через семь минут после того, как мы туда пришли, мы услышали взрыв, и я побежал туда. Я видел там море крови, я видел девчонку, которая была на две части разорвана. И я не знал, кто это. Когда я узнал, я был в шоке. Я знал сестер три года.

Валентин:
Я учился в одном классе с Юлей. Она всегда всем улыбалась, всегда у нее все было хорошо. Я не ходил на эту дискотеку, я был в Рамат-Гане, и даже там был слышен взрыв.

Любовь Лупало:
К нам приезжали члены Кнессета, выражали соболезнования и предлагали его здесь похоронить. Мы объяснили, что он турист. Они обещали, что все формальности решат. Но мы решили похоронить его на Украине: наш сын не хотел здесь жить постоянно, он приехал сюда заработать денег и мечтал продолжить учебу в Украине, открыть там свое дело. Может, со временем он сюда бы и вернулся.   
Когда мы приехали на Украину, уже все было организовано – столовая заказана, гроб оплачен. Все уже все знали – городок у нас небольшой. Там у нас много родственников, друзей – все пришли, поддержали. Мы даже не ожидали, что все воспримут это так близко к сердцу, как свою боль. Очень много было народу: три больших автобуса, около двадцати машин, три микроавтобуса. Люди со стороны смотрели и говорили, что это, наверное, двое похорон – такая большая была колонна.

Светлана Губницкая:
На следующий день приехала Танечка, мама Диаза. Ее полностью под свою опеку взяло Министерство обороны. Диаза похоронили на военном кладбище со всеми почестями.  Она увидела, как его здесь все любят! На похоронах были все его друзья: и те, с которыми он учился, и те, с которыми он служил. И Таня решила остаться здесь жить – ради памяти ребенка, который так хотел, чтобы она жила здесь! Хотел до слез, до крика, до спазм в горле. Сейчас Таня приняла гражданство Израиля. Ей уже дали квартиру.

Люди Кастаньяда:
Катрин было хорошо в Израиле, потому что она была со мной. Она очень любила Израиль. Она радовалась, у нее здесь были друзья. Она очень дружила с Аленой. За два дня до этого у нее был день рождения, и она мне рассказала, что в пятницу вход на дискотеку будет бесплатным для девочек. Я разрешила ей пойти на с Аленой. А что мне осталось? Только горе. Я не верю, не верю до сих пор…

«Негромкая музыка и высокие женские голоса заполнили своды католического собора Св.Петра в Яффо. Много цветов, венков. Маленький гроб покрыт израильским и колумбийскими флагами, первые ряды церкви заполнены рыдающими детьми, у нескольких – свежие повязки, они, видимо, приехали в Яффо прямо из больницы.
Так провожали в последний путь пятнадцатилетнюю Катрин.  Последние пять лет она ходила сюда почти каждую неделю. Два года назад взволнованная девушка в белом платье принимала здесь первое причастие, и священник напутствовал ее словами: «Теперь ты взрослая…» Катрин никогда не станет старше…
Директор школы сказал у гроба Катрин: «Твое лицо будет принадлежать ангелу, который станет ангелом-хранителем для остальных наших детей».
На католическом кладбище в Яффо для Катрин была приготовлена ниша в бетонной стене, но безутешная мать потребовала, чтобы дочь была похоронена в земле, «в святой земле Израиля».
Мраморный крест над могильным холмиком, море цветов и скромная табличка:
«Катрин Кастаньяда-Талькер
1986-2001-12-08 А нам осталась только память».
                                 Сергей Гранкин, «Вести»

Марина Березовская:
Я видела видеопленку похорон Катрин - гроб, свечи, и там ее мать, Люди, как и в Абу-Кабире, была совершенно невменяема. Она уже не выла, но ее невозможно было успокоить.

Наталья Панченко-Санникова:
Привезла я его в село Григоро-Бригадировка, где живет мать моего первого мужа. Когда я приехала, там уже все были в сборе, все родственники, все наши знакомые и друзья из Комсомольска-на Днепре – все, кто живет на Украине. Приехала девушка, которая его ждала, хотя он ничего ей не обещал… Хорошая девушка! Она со своими родителями приезжала и на похороны, и на сорок дней. Она его очень любила. Я потом познакомилась с этой семьей, с ней поговорила… Я так мечтала, чтобы он поскорее женился…
Очень много было просто сочувствующих – на похороны Сергея вышло все село. Было очень много венков, цветов… Гроб несли на руках. Все его друзья хотели нести гроб, и постоянно менялись. Когда пришли на кладбище, гроб с телом установили на специальной подставке, чтобы все могли свободно подойти и попрощаться с ним.  Друзья были в таком шоке, что никто ничего не мог сказать. И из семьи тоже все были в шоке. А я… это были последние секунды, и у меня тоже не было слов. Единственное, что я ему напоследок сказала – Сереженька, мальчик мой, я тебя очень люблю!
А после похорон в клубе – в доме места не хватило для всех -  накрыли столы для поминок. И мы стали поминать Сережу.

Евгения Джанашвили:
Когда были похороны, там было правительство, и я сказала им, после всех их речей, что я – не последняя мать. Если бы я была последняя мать, я бы сейчас смеялась. Я была бы рада, что мой сын погиб последний во имя Израиля. Но он погиб не последним. Сколько за три месяца людей погибло! Что я могу сделать!

Любовь Немировская:
На следующий день были похороны. К нам пришел мэр города, представители мэрии, и я очень благодарна за помощь, которую они мне оказали. Я была в таком состоянии, что даже не знала, к кому обращаться. Было столько людей! И я видела, что мое горе затронуло всех.  Ко мне приезжали разделить горе люди из других городов, которых я не знала.

Ирина Скляник:
В день похорон была ясная солнечная погода. Ее хоронили в тот же день, когда она умерла. Мы вернулись домой из больницы в пол-одиннадцатого утра, и сразу зажгли свечу, которая горела с того момента и до окончания семидневного траура.
Дома нас уже ждали работники мэрии. Они сами подготовили все к похоронам: по всем дорогам были развешаны траурные объявления, заказаны автобусы, венки, цветы, они позаботились и о месте на кладбище… Нас обеспечили продуктами и вообще всем необходимым, что нужно в такие моменты. Ведь у нас дома было очень много народа. К нам пришли все ее подружки и друзья, и наши друзья и родственники, и мои сослуживцы, и соседи, и армейские друзья старшей дочки, и просто посторонние люди… Вдруг начали звонить все наши знакомые со всего мира: из Узбекистана, Канады, Америки, Германии… Они тоже увидели и услышали – наверное, по радио, по телевидению, по интернету - о том, что у нас случилось.
На похороны поехало очень много автобусов. Вообще, когда я увидела, сколько народа на кладбще, я была потрясена.
На кладбище старшую дочку везли на инвалидной коляске, потому что она не могла идти – она все время падала в обморок.
Потом, когда Юлечку стали отпевать, и муж упал в обморок, дети закричали, заплакали… Хотели даже сделать там митинг, но прервали – увидели, наверно, что и муж, и старшая дочь без сознания. А я, видимо, просто не понимала, что ее хоронят. Я стояла и смотрела, и даже не плакала. Не могла.
Когда ее везли от возвышения, где отпевали, до могилки, я все время шла рядом и держала руку на покрывале. Я все  время чувствовала ее руку. Когда ее стали опускать в могилку, все рыдали, а я не плакала. Я только смотрела и переживала, чтобы ее не уронили, чтобы не сделали ей больно. Потом, когда засыпали могилу, все стали кидать горсти земли. Света сидела на этой коляске и не могла достать, я сама вложила ей в руку горсть земли, и она тоже кинула…
Меня до сих пор мучит, что я не плакала. Но я не могла плакать. У меня не было слез. Душа просто окаменела. Потом над могилой раввин прочитал молитву, положили очень много цветов... Когда я уже села в автобус, я сидела и смотрела в сторону этих могилок. Там же их всех рядом похоронили, было восемь свежих могил. И увидела, что Шауль, друг Юлечки, встал на колени, и заплакал, и зажег там свечку, и долго-долго там сидел. Его ждали. Он три дня после похорон не разговаривал, вообще не мог разговаривать… Потом мы поехали домой.

Фаина Дорман:
Я была потрясена, сколько незнакомых мне людей были рядом, принимали участие, сколько ночевало в больнице! Еду приносили, лекарства. Чувствовалось, что ты не одна. Я благодарна всем. Потом я ни на минуту не оставалась одна. Приходили друзья, какие-то люди с севера, с юга, которых я вообще не знаю.

Раиса Непомнящая:
Мы вернулись домой из Абу-Кабира где-то в полдвенадцатого. Пришли родственники, друзья… Потом мы начали решать вопрос – где ее хоронить. Мы хотели, чтобы все дети были похоронены рядом, раз уж они погибли вместе.
Но дело в том, что я по матери нееврейка, значит, ее должны были похоронить на отдельном участке. В двенадцать часов ночи нам позвонили и сказали, что разрешили похоронить там, где мы хотели – на А-Яркон.
Мы думали, что она будет похоронена рядом с другими детьми, но все-таки ей выделили могилу на другом участке. Но вообще это очень хорошее место, как оказалось, в самом центре, рядом с аллеей пальм. Над ее головой растет пальма.
Похороны должны были начаться в одиннадцать часов утра. В десять подъехал автобус за людьми и маршрутка – за нами, за семьей.
Было очень много и людей, и цветов, и венков. Приехали несколько автобусов с детьми из школы Мофет, приехали все наши друзья и родственники со всего Израиля. Было очень много сотрудников с моей работы, из супермаркета Мега, сотрудников с работы мужа, были студенты – друзья Павлика, преподаватели Тель-Авивского университета, были сотрудники с той работы, где Павлик подрабатывает… Было много официальных лиц,  из мэрии Бат-Яма, из Кнессета, из СЭЛЫ… Я просто даже не могу всех вспомнить.
Вначале был митинг. Говорил директор школы Мофет – какая прекрасная она была девочка, как хорошо училась… Выступал кто-то из Кнессета, но я не помню… И вообще, все было, как в тумане, я все время плакала. Потом говорил раввин. Я все время хотела подойти к ней, к тому месту, где она лежала как бы на носилках. Но меня не подпускали, потому что боялись, что я упаду, потеряю сознание. Я все время была на грани и держалась только на лекарствах.
А потом я попросила, чтобы мы попрощались с ней – я, муж и сын. Мужчины стали кругом, ее как бы закрыли, и нам открыли ее лицо. Оно было таким же прекрасным, как было всегда, каким я увидела ее и в Абу-Кабире, только все тело было завернуто в белое.
Когда хоронили, у меня ноги отказывались идти до могилы. Меня вели.
Когда стали читать молитву возле могилы, я смотрела на небо. Оно было голубое-голубое. И я думала, что ее душа сейчас возносится туда. И просила Бога: раз уж погибла моя дочка, раз уж так внезапно оборвалась ее жизнь, то прими ее в Рай, чтобы она была ангелочком и охраняла нас. Вот так я все время Его просила.
А когда тело начали опускать в могилу, я попросила, чтобы поверх этого белого, в которое она была завернута, положили розово-белый гипюр, потому что она была девочкой. Невестой. Мне не верилось, что это уже – совсем все. Мне хотелось кричать, но я не могла. Слова не выходили. Я только молча глотала слезы.
Я бросила первую горсть земли… Потом стали бросать остальные, и все время бросали, пока не засыпали могилу полностью, и не появился холмик. А он тут же исчез под грудой цветов и венков, и еще камешки положили рядом, и вокруг горели свечи – очень много свечей.
Я не хотела уходить оттуда. Мы уходили последние – самые близкие родные, родственники и друзья…

Лилия Жуковская:
Когда меня спросили, где я хочу хоронить, я попросила – пожалуйста, только поближе к мужу, чтобы мне потом не бегать по всему кладбищу. Так мне устроили могилу в одном ряду, где муж, через восемь могил. У него – 7-ая, а у нее – 15-ая.
На похоронах было очень много людей. Мой начальник обзвонил всех людей, с которыми я работала в Ташкенте. Приехали из Хайфы, из Ашдода, из Нетании... Родственники обзвонили всех, и я увидела тех, кого вообще не знала и никогда не видела. Оказалось, что это были дальние родственники, со стороны мужа. Я спрашивала – кто это, мне говорили, и я тут же забывала, потому что я была в угаре, я вообще не понимала, что происходит. Когда надо было ехать на похороны, к дому подъехала машина, и мне сказали, что внутри она. И тогда я начала кричать, что я хочу к ней, но меня не пустили, сказали, что могут ехать только мужчины.
Молитву читали прямо во дворе, было много автобусов, на кладбище было очень много людей. Были цветы, венки, речи, а мне было все в тягость, потому что мне слушать на иврите тяжело, хотелось плакать. Когда кончились эти речи, я бросилась к гробу и начала кричать, что я хочу ее видеть. Ее отвезли в отдельное помещение, и кто-то пошел со мной, я не помню кто, и мне открыли ее лицо. Оно было все в вате, вату отодвинули, и я увидела личико Марины.
А потом ее опять закрыли и повезли к могиле… Я стояла и рвалась туда к ней, Гена меня держал, и я слышала, как мама говорила ему – держи ее, чтобы она не упала. Я все время кричала – верните мне дочку, не засыпайте ее, ей тяжело, еще что-то… Я не помню больше ничего.

Ирина Блюм:
На похоронах очень много людей было, такое впечатление, что пол-Израиля. У нас двери не закрывались. Нам просто не давали времени, чтобы упасть духом – все время кто-то приходил.

Бронислава Осадчая:
Я не успокоилась и не успокоюсь никогда. И ни одна мать не успокоится, я думаю. Я помню ее похороны. Я помню, что читали ее последнее сочинение. В ее день рождения был экзамен по русскому языку. Она написала сочинение на тему - почему нужно служить в армии в Израиле. Она не очень хотела служить раньше, ее это пугало. Но она считала, что это нужно, что это пойдет ей на пользу. Уже к концу учебы она себя уговорила, что надо идти служить, что надо заработать деньги на учебу… И еще она считала, что пока будет служить в армии, она совсем хорошо овладеет ивритом, будет и говорить, и читать на иврите. Потому что были проблемы. Учительница русского языка читала ее сочинение, а кто еще выступал на похоронах – я не помню. Я помню, как ее опускали в могилу. Это я хорошо помню. И помню кровавое пятно на саване. Когда мы ее хоронили, это было в воскресенье утром, так сквозь саван, на затылке кровавое пятно было. Это уже на третий день весь саван был в крови. Вот что с моим ребенком сделали.

Марина Березовская:
Еще в Абу-Кабире возник вопрос – где хоронить. Потом было решено, что в киббуце Гиват Бренер.
В день похорон с самого утра я ждала встречи с Лялей. Я очень хотела, чтобы гроб подняли в квартиру и открыли. Но тогда стали говорить, что гроб не пройдет. Но все равно, до последнего, я сидела на балконе, окаменевшая, и только ждала, когда приедут и привезут мою Лялю. Я очень хотела положить ей на грудь ее любимую куклу.
Но мне сказали, что в киббуце уже делают столы, и там гроб и откроют. Под деревом возле дома Петя начал кричать - почему нельзя открыть гроб. Но я подумала, вспомнила ее глаза, и решила – нет, не надо открывать гроб, не надо это Пете видеть.
Позвали священника. Когда он отпевал, он протянул руку с какой-то книжечкой, а я ее не взяла. Я сказала – я не могу, я не верю.
Потом мы сели в автобусы и поехали в киббуц. Народу было очень много. Мы, семья, ехали в отдельном автобусе. В киббуце все ждали, что я начну биться, рыдать, но я как окаменела, так и не смогла заплакать. В первые недели я вообще не плакала. В Гиват Бренер гроб так и не открыли. А я все молчала.
У меня прорезался голос, когда нам сказали, что нельзя делать поминки. И тогда нам их сделали.

0

19

"Мы все будем опять с тобой"
Шива - семидневный траур

По еврейской традиции считается, что на седьмой день ослабляется связь души с миром, в котором она пребывала, и это ей тяжело. Смысл семидневного траура – помочь душе оторваться от земного, скорбеть вместе с ней. В эти дни родные умерших не выходят из дома, люди приходят к ним - поддержать в горе, вместе помолчать, поплакать, чем-то помочь практически.

Марк Рудин:
Нам очень помогли наши сослуживцы и наши друзья. Они все на себя взяли, всю организацию. Нам не надо было ни о чем думать. Был религиозный человек, который следил, чтобы Шива соблюдалась по всем правилам. Утром приходили дети, вечером – сослуживцы. Друзья вообще не покидали нас. И мы все эти дни разговаривали. В основном о Симоне. Вспоминали, какая она была в детстве, какая стала…

Лариса Гутман:
После похорон каждый, кто приходил, зажигал свечку. Если свеча догорала, то ставили новую. И так было все семь дней. Вот его комната, которую он сам выкрасил в голубой цвет.  Вот так ему захотелось, в голубой цвет. Буквально за десять дней до трагедии он красил стены. Здесь его кровать, которую он сам покупал. Я помню, как он спал, как вставал. Он любил – на удивление – все русские песни, современную российскую эстраду. У него все диски были. И очень любил классическую спокойную музыку. Дельфины – это был его символ. Он так любил дельфинов! Плакаты с дельфинами, куда ни посмотри – везде дельфины...

Лилия Жуковская:
После похорон мы пришли домой, родственники что-то приготовили, что-то принесли… И потом из какого-то ресторана каждый день носили горячую еду. У нас был полный дом еды. Я не помню, что ела, что пила, о чем разговаривала… Я была как в тумане. Все дни траура с утра до вечера потоком шли люди. Вечерами я была настолько измучена, что просто падала в постель. А по утрам, до прихода людей, протирала полы, чтобы не было грязи, и все повторялось сначала. Семидневная свечка первые три дня не горела – видимо, душа Мариночки не хотела уходить из дома. Что только не делали, как ее ни ставили, что только туда ни подкладывали – она не горела, и все тут! Огонь загорался и через некоторое время гас опять. На четвертый день я поставила другую свечу, и она уже горела. На том же самом месте.

Виктор Медведенко:
Первую неделю – неделю Шивы – здесь перебывали, без преувеличения, сотни людей. Знакомые, незнакомые. Коренных израильтян было гораздо больше, чем «русских», в том числе и верующих. Гораздо больше. Я просто не в состоянии был всех запомнить, многих и сейчас не узнаю. Потом, по прошествии времени, я уже начал потихонечку запоминать людей, которые приходили повторно.
Во время Шивы не нужно было никого встречать, а нужно было просто сидеть. Я не знал, что здесь есть такая традиция, не дай Бог никому с такой традицией познакомиться. А мы этого не знали, и всех встречали, и со всеми пытались разговаривать, что-то подать, что-то поднести… Уматывались до такой степени, что вечерами смотреть друг на друга было невозможно. Но в этом были свои плюсы: нам не давали остаться наедине с собой. Приходили верующие, читали «Кадиш», поминальную молитву. Они со всей душой приходили, читали молитвы, пели, а мы как истуканы стояли и не знали, что надо голову прикрыть хоть чем-то.
Не так давно приезжали русскоязычные ребята, которые учатся в ортодоксальной ешиве в Иерусалиме. Они приехали с огромными рюкзаками, человек десять. Заставили своими рюкзаками сразу полкомнаты. Посидели с нами, поговорили. Все-таки на одном языке разговариваем, как-то проще...

Раиса Непомнящая:
Потом была Шива, и мы сидели дома – все семь дней, и все эти дни с утра до вечера к нам шли люди. Было очень много людей, которых мы не знали. К нам приезжали со всей страны. Они нас поддерживали. Мы были настолько потрясены, что мы плохо понимали происходящее. Как-то мы этих людей принимали, что-то говорили, но что – никто из нас не помнит. И людей не запоминали. У нас все время горела свеча. Я смотрела на пламя свечи и верила в душе, что это горит ее душа, чистая, как пламя свечи. Я знала, что душа ее еще летала возле нас. Нам, конечно, хотелось, чтобы она вернулась. Но я понимала, что это невозможно.

Письмо мальчика, которому нравилась Ира:
«Ирочка!
Мы никогда не были близко знакомы, а последние дни ты вдруг стала так близка мне… С 9-го класса я видел тебя в коридорах школы, ты мне очень нравилась, но мне так и не хватило смелости подойти к тебе. Ты всегда была в кругу друзей, принося свет и радость в компанию. Каждый раз, видя тебя, я радовался твоей жизнерадостности, твоей милой улыбке…
В десятом классе каждый из нас пошел по пути, выбранному им. По пути, который ты так и не завершишь.
Прошло шесть дней, боль не утихла, она всего лишь притупилась, найти себе место глубоко-глубоко в душе. Так тяжело приходить в школу к стенду, а еще тяжелее оставаться наедине с собой.
Я не понимаю, как можно продолжать жизнь. Вроде надо было бы, как твердит разум, а сердце скорбит и ноет. Как будто оборвали какую-то ниточку в душе, одну из тех, которые нас связывают с жизнью. Как будто убили какую-то нашу частицу, и неважно, что мы не были знакомы лично. Знаешь, мне кажется, что ты еще находишься среди нас, что твоя душа витает рядом с близкими тебе людьми. Может, ты обратишься к ним, постараешься немного утешить?
Надеюсь, ты не обижаешься, что я к тебе так, напрямую обращаюсь? Хотя это, уже, собственно, неважно. Ты ведь видишь души каждого из нас, и знаешь, что в них творится.
Сегодня пятница. Ровно неделя с того несчастного дня, повергнувшего стольких родителей в траур до конца их жизней. Я перечитываю специальный выпуск «Вестей», вышедший вчера, и посвященный тебе, Ирчик, и другим ребятам, убитым руками человека-дьявола. Глаза затуманиваются слезами. Почему надо было оборвать ваши жизни в самом начале, когда вы только начинали жить?
Тебе через две недели исполнилось бы 17 лет. Такой замечательный возраст! А теперь ты останешься семнадцатилетней девчонкой навсегда.
Господи, объясни, за что ты нас так жестоко наказываешь! Разве мы настолько погрязли в грехах, что заслуживаем лишения самого дорогого нам? Господи, я боюсь, что мы не выдержим этого испытания.
Ирочка, когда ты будешь в царстве небесном, обратись к Всевышнему: разве Он не видит, как мы страдаем? Разве недостаточно страданий на нашей земле?
Мы никогда не забудем тебя, Ирчик, и будем молиться за упокой души твоей. Я надеюсь, что там, наверху, в небесном царствие, тебе будет лучше, чем на этой бренной земле.
А ты потерпи, подожди, и когда-нибудь мы все будем опять с тобой, ты снова будешь с друзьями и любящими тебя людьми. Не сейчас, нет. А когда каждый из нас пройдет путь страданий по горькой тропе бичующей жизни. Ты только вступила на эту тропу, и тебе не дали продолжить. Как видно, так предназначено было сверху. Как видно, к лучшему для тебя.
А мы будем всегда помнить. Вечная любовь и упокой души тебе, Ирочка. Твой образ навсегда будет запечатлен в наших сердцах. Наши души всегда будут ждать тебя и скорбеть по тебе.
Будь же счастлива наверху, рядом со Всевышним и решающим пути вся.

Вечно любящий тебя – Сережа.»

Ирина Скляник:
Вечером после похорон в наш дом пришли религиозные люди. И многие, кто был на похоронах, остались тоже. У нас было столько людей, что негде было протолкнуться. И так было каждый день с утра до вечера, с начала Шивы и до конца Тридцати дней. Каждый день к нам приходили из синагоги и читали молитвы – на улице, возле подъезда, потому что дома все просто не помещались. Возле подъезда сделали специальное заграждение, там поставили столы и скамеечки...
В нашем районе есть супермаркет, так он нас просто завалил продуктами: и едой, и питьем, и одноразовой посудой, и овощами и фруктами. Они постучали, мы открыли: и они как начали заносить ящики с продуктами, так не могли остановиться. Часть продуктов нам пришлось даже занести к соседям – у нас это просто-напросто не помещалось.
После окончания Шивы мы поехали на кладбище, а когда вернулись, пошли на вечер памяти Юлечки, который организовали в ее школе – «Кацир». Все дети пришли в белых кофточках, было очень много детей. Они читали свои стихи, посвященные Юле-Яэль, пели песни, говорили о ней… Это была очень трогательная церемония. А через несколько месяцев они сделали и подарили нам книгу о Юле, где записали все эти песни, стихи, письма и рисунки, посвященные ей…

Наталья Панченко-Санникова:
На девять дней собрались только родственники. Пошли на кладбище. У могилы подходили к нам люди, жители села, и знакомые, и мы всем предлагали помянуть Сережу вместе с нами. Так у нас полагается по обычаю. Потом вернулись домой, посидели за столом, еще раз помянули Сережу.

Анна Казачкова:
После похорон три дня у нас дома охранник от мэрии сидел. И потом, и днем, и ночью со мной были люди. Очень много было людей с курсов иврита, вместе с учителями. Дрора, моя учительница, была в Америке, когда это все случилось. Она услышала об этом, и в тот же день вылетела в Израиль, а наутро уже примчалась ко мне. Вообще все руководство курсов было у меня дома. Это помогло мне не сойти с ума в первые дни. Очень много было Аниных одноклассников, они очень помогли. Я утром просыпалась и уже слышала, что пришли дети, подруги, и они убираются. И тогда у меня были силы выйти в салон и начать жить еще один день без Анюточки. Это же Шива была, надо было каждый день в салоне сидеть - с утра и до вечера.
Я помню, как дети мне приносили еду, которую разогревали у соседки. Дети были очень заботливыми. Подносили еду, уговаривали меня покушать, попить. В их глазах я видела боль оттого, что Аня погибла, и сострадание ко мне. И Саше они уделяли много внимания. А ему тоже было очень тяжело. Ребенок-то тоже был в шоке. Раввин сказал, что во время Шивы на улицу нельзя выходить. Поэтому дети из его класса пришли к нему.
За мной ухаживали, а я, как мать, была неспособна уделить внимание своему ребенку. Я, честно говоря, про него иногда забывала в эти дни, а потом вспоминала и спрашивала – где он, с кем он? Пусть он со мной посидит.
А когда люди уходили, я ложилась и не могла спать – меня мучило чувство вины, что я в теплой постели лежу, а Аня в сырой могиле. А если и удавалось заснуть на несколько часов, то только с сильными таблетками.  И утром было тяжело просыпаться, потому что пока спала, то забывалась под действием таблеток, а утром просыпалась и сразу вспоминала весь этот ужас и горе. Что Ани нет в жизни, что надо еще один день пережить без нее. Я лежала и плакала, и только когда слышала голоса в салоне, я вставала. Мне были нужны друзья, учителя Ани, дети, одноклассники, другие дети из ее школы – они мне как родные стали, как часть Ани. Я их ждала. А когда они уходили, я их провожала и целовала. Мне было важно, что приходили из ее школы, потому что большая часть ее жизни проходила именно в школе, с ними.
Во время Шивы мне хотелось смотреть телевизор и знать, что пишут, рассказывают и говорят о Дельфинариуме, хотелось сходить на место трагедии – рассказывали, что туда все время идут люди, несут цветы и свечи, несут память и любовь. Мне хотелось все это увидеть своими глазами, но раввин сказал, что нельзя. И я поняла, что все сделаю для Аниной души, чтобы она ушла в рай к Богу, и вообще, что мне говорили религиозные люди, я старалась делать – для Анечки. И каждый вечер собирались мужчины читать молитву. Это продолжалась часа два, и между молитвами нам рассказывали о Боге, о смерти и о душе.
Ведь почему нельзя в дни Шивы выходить из дома, и все приходят в дом? Потому что душа в эти дни находится дома, и скорбит вместе со всеми родственниками о том, что ушла из тела, ей ведь тоже нелегко расстаться с телом, и надо помочь ей это сделать. А молитвы помогают ей очиститься. 
Народа было много, и очень много разных людей приезжали из разных городов Израиля - с Рамат а-Голан, из Иерусалима, приезжали члены Кнессета, люди из СЭЛЫ – кого только не было! И со всеми надо было говорить, и рассказывать про Анечку, и я так уставала последние дни, что засыпала и без таблеток.

Людмила Литвинова, тетя:
Аня - моя единственная племянница. Я не успела на похороны, я приехала только восьмого июня. Вот успела только на Анечкин день рождения. Анютка была очень красивая девочка – просто куколка. Ее все очень любили. Она участвовала в первом у нас в городе в конкурсе красоты, и стала «Мини- Мисс Чудо-чадо» Комосомольска-на-Амуре. Этот конкурс был не только оценкой внешности, там надо было проявить много талантов: петь, танцевать, остроумно отвечать на вопросы, быть артистичной, обаятельной. Ей надели на голову корону, одели красную ленту победительницы, подарили много разных подарков. Мы все так ею гордились!
Анечка ходила в кружок – она была очень талантлива, хорошо рисовала, лепила… А с десяти лет училась в художественной школе – вплоть до отъезда в Израиль. Ее работы даже были выставлены в Японии на выставке детского творчества.
Если бы она была бы жива, а я бы приехала бы к ней на день рождения, я бы ей привезла в подарок что-нибудь из России. Я бы ей пожелала счастья, здоровья и долгих лет жизни, быть всегда веселой и красивой. Перед ней открывались большие перспективы, и она уже знала, чем будет заниматься в жизни.
   
Полина Харитонская:
Аню Казачкову я знала с детского сада, мы с ней были в одной группе и сидели на одном горшке. Ее шкафчик был напротив моего, и, собираясь на прогулку, мы всегда с ней болтали. Я не помню ее без улыбки. С ней всегда было весело и интересно.
Потом ее семья уехала в Израиль, а через полгода уехали и мы. Первые, кого мы увидели в аэропорту – Аня, ее мама и двоюродный брат, Дима Литвинов. Аня без умолку рассказывала об Израиле, как ей здесь нравится… А потом я встретила ее уже в Дельфинариуме. Я потеряла очень близкого человека.

Анна Казачкова (в день шестнадцатилетилетия дочери, в седьмой день Шивы): Пожелаем Ане, чтобы ей там хорошо было, чтобы они с Марианной там всегда смеялись. Когда веришь, что их души живы, может быть, им легче, и нам тоже. Мы их не видим, но они, может быть, нас видят. Будем кушать, будем праздновать, и они пусть смотрят, и порадуются за нас, что мы сидим и отмечаем Анин день рождения. Аня очень хотела, чтобы было много друзей на дне рождения. И вот вы все здесь. Я тоже постараюсь быть веселой в этот день. Ведь шестнадцать лет назад у меня родилась Аня!

Виктор, отец Марианны,:
На прошлой неделе я обходил все комнаты, смотрел, все ли в порядке. Захожу в комнату Марьяны, смотрю – возле окна сидят две голубки. Совершенно одинаковые маленькие голубки. Постучали по стеклу. Я открыл окно. Они походили по подоконнику и улетели. Хотите – верьте, хотите – нет, но я поверил. Я поверил, что это наши девочки прилетели нас проведать.

Марина Березовская:
Ежедневно у нас в доме бывали десятки людей. Все люди, с которыми я была знакома - они все пришли. Мне казалось, что я знаю пол-Израиля, очень много людей. А очень поздно после всех посетителей каждый день я мыла полы. А потом засыпала без таблеток. И каждое утро вставала в шесть утра, и все это начиналось заново.
Все это время привозили еду, весь дом был завален едой. Это все стояло огромными ящиками - печенья, пирожные, огромное количество воды, потому что никто ничего не ел, все в основном пили. И плюс горячая еда утром и вечером. Я помню, что я это все просто раздавала. Я не замечала, что ем, что пью… Я только курила. Я не курила шесть лет. Я снова начала курить, после того, как увидела глаза Ляли.

0

20

"Лучшие уходят первыми."
Шлошим - Тридцать дней после смерти

Тридцатый день после смерти - это вторая ступень удаления души от мира, а на земле, по еврейскому обычаю, в этот день на могилы ставят памятники.
На Тридцать дней со дня трагедии в Дельфинариуме на месте теракта был открыт обелиск.
Была объявлена минута молчания. Присутствующие встали, и один из школьников зажег Вечный огонь в память о погибших. В абсолютной тишине зачитывались имена:

Ирина Осадчая
Ян Блум
Мария Берковская
Илья Гутман
Сергей Панченко
Роман Джанашвили
Евгения Дорфман
Мария Тагильцева
Алексей Лупало
Марьяна Медведенко
Дияз Нурманов
Раиса Немировская
Елена Налимова
Юлия Налимова
Ирина Непомнящая
Лиана Саакян
Юлия Скляник
Анна Казачкова
Катерина Кастаньеда
Симона Рудина
Ури Шахар

Марина Березовская:
Мы были на кладбище на Сорок дней. Памятник поставили на Тридцать дней. Меня привезли, чтобы я посмотрела, что все правильно, все хорошо. И если на семь и девять дней было не очень много народа, то на Сорок дней пришли все. Очень много детей, и как-то они держались совершенно обособленно. Никто ничего не говорил. Все положили цветы, зажгли свечи, положили камешки, и мы, все взрослые, ушли в автобус, а дети остались. Они сидели там и не уходили. Сколько - я не знаю.

Раиса Непомнящая:
Семнадцатого июня у Ириши был день рождения, ей должно было исполниться семнадцать лет. Как она его ждала! Она меня все время спрашивала: мама, как мы будем справлять мой День рождения? Я говорила: как всегда, весело, с родными и друзьями. Мы накрыли стол, пришло очень много людей – ее друзья со школы, учителя, родители некоторых ее близких друзей, конечно же, все наши родственники и друзья – только ее не было. Мы сидели за столом и вспоминали Иру.
Она была младшей и была всеобщей любимицей. Она была, как колокольчик, который звенит и радует нас своим звоном. Ее смех раздавался по всему дому. У нее было столько энергии, она была такая жизнерадостная!
С первого класса она пошла и в обычную школу, и параллельно в музыкальную, по классу фортепьяно. Она все успевала. Она всегда выступала во всех концертах.
Она была лучезарной. Она была красивой. Она всегда улыбалась. Она была чудесной. Она была – солнышком, которое греет всех, кто находится рядом с ней. У нее было доброе сердца, она всегда помогала друзьям и пожилым людям. Она была очень эмоциональной, очень переживала за всех. Она была как магнитик, который притягивает к себе людей. У нее было много друзей. У нас всегда собирались ее подруги и друзья.
Она была не только моей дочкой, но и моей подружкой, так же, как и я – ей. Даже покупать одежду в магазин она не ходила одна, ей было скучно. Она любила ходить со мной.
Последнее время она стала внезапно и очень быстро взрослеть. Вдруг она захотела пойти на «Спартак», на серьезный классический балет. Мы не успели, спектакль был в июле, а я после ее смерти не пошла. Я не смогла.
Ее классная руководительница Изабелла Тевлина вспоминала, как написала ей в прошлом году: «Ириша! Ты чудесная, милая, добрая девочка! Ты умеешь ценить дружбу, умеешь хорошо учиться, умеешь веселиться, поэтому с тобой легко и приятно. Я буду очень рада, если у меня и дальше будут в классах такие же хорошие и милые ученики, как ты. Удачи тебе!». А сейчас она добавила: «Как жаль, что твоя жизнь оборвалась на полуслове…»
А дети написали в специальной черной книге памяти:
«Ирочка! Маленькое солнышко! Я не могу и не хочу сказать тебе прощай! Я не верю в то, что произошло. Единственное, что я могу произнести – до свиданья, друг мой, до свиданья! Милая моя, ты у меня в груди!»
«Ирочка милая, никогда не думала, что буду писать в таком альбоме для тебя. Я до сих пор никак не могу осознать, что тебя нет. До сих пор жду, когда ты позвонишь, когда придешь в класс. Да и вообще – когда ты появишься. Я, да и все мы, по тебе очень скучаем, любим и ждем»
«Ирочка! Самые лучшие люди всегда уходят первыми. Ты была единственной, с кем я мог разговаривать открыто. Мы тебя не забудем и будем любить всегда. Спасибо и прости!!!»
На ее могиле мы поставили памятник. Он очень красивый. Плита из бело-голубого мрамора, а вертикально стоит черное сердце с ее лицом, а с правой стороны – два нераскрывшихся бутончика лилий, а вокруг мы посадили очень красивые кактусы. Среди них есть и цветущие тоже. Там мы написали:
«Для нас, родная, ты жива,
Твой светлый образ не погас,
Навечно он в сердцах у нас...»
А в вазе, которая там стоит, всегда – цветы. Она очень любила лилии и розы. Их мы и приносим.
И еще рядом с ее портретом стоит маленькая куколка. Она сама была куколкой…  Нас утешает только одно: когда-нибудь мы с ней встретимся…

Марк Рудин:
1 июля на кладбище Симоне поставили памятник. Большое сердце из красного камня. И плита с красным оттенком – натуральный камень, почти необработанный. Там есть ваза, а в этой вазе – все время свежие цветы.
Мы не стали высекать там фотографию. И надпись сделали только на иврите. Мы написали только, что погибла она в террористическом акте. Все – по еврейскому обычаю.
Домой я приношу ей белые розы. Больше всего она любила розы.

Ирина Скляник:
На Тридцать дней мы поехали на кладбище. К тому времени у нее на могиле уже стоял памятник. Памятник из черного мрамора с ее фотографией, на нем крупными буквами выбито – Яэлюш (Юленька), и под этим именем мы сделали два бутончика только начинающих раскрываться роз. Такая она была. Она только начинала жить, только начинала расцветать. Она была такая красивая!
Раввин прочитал поминальную молитву, а мы все долго молчали и плакали. Светочка опять была на инвалидной коляске, потому что еще не в состоянии была ходить. Зажгли поминальные свечки, было очень много свечей, и положили камушки на памятник – и камушков тоже было очень много. Горизонтальная плита памятника и бордюрчик вокруг нее были сплошь выложены камушками.
Дома мы сели за стол и стали вспоминать Юлечку – какая она была. Она была солнечной. Она была красивой. Она была доброй. Она была жизнерадостной. Она была влюблена и была любима. Она была счастлива. Всю ее короткую жизнь она была счастлива. Ее все любили, и она любила всех. Все время все вспоминали ее улыбку. Ее лучезарную улыбку. Я потеряла дочку, моя старшая дочь – лучшую подружку, муж – любимицу, а бабушка и дедушка – любимую внучку. Это, конечно, большая рана и большая боль, которая всегда – с нами.

Наталья Панченко:
На сорок дней уже снова приехали все его друзья с Комсомольска, наши давние друзья, родственники… Был такой замечательный день! Мы опять пошли на кладбище, опять посидели за накрытыми столами, опять помянули Сережу. Все в один голос твердили, каким он был бескорыстным и добрым – даже слишком. Наверное, в наше время нельзя быть таким. А я все время вспоминала его глаза, его голос, его улыбку… Я была влюблена в его улыбку. А в глазах у него была такая жизнь… у него огонь в глазах горел. Я ему все время говорила – не женись на красивой, достаточно, чтобы она просто была симпатичной. Тогда у вас будут красивые дети. Я очень хотела внуков, я так их ждала! Мы уже с ним договорились, что первого он Ванюшкой назовет – в честь своего отца. Мы даже и дом договорились построить на два крыльца – я не могла отпустить его совсем, а он соглашался – кому ж внуков подкидывать! Мне было интересно с ним, даже просто разговаривать, мы могли с ним говорить обо всем. Он действительно был моим другом – самым лучшим и самым близким.

Анна Казачкова:
На Тридцать дней мы поставили памятник. Красивый, в виде сердца, и там Анина фотография, дельфин и ее имя. Я хотела выразить, что она еще не успела полюбить, не стала невестой, ее юное сердце еще не успело любить и жить. Я все-таки съездила в Эйлат после ее смерти, и привезла оттуда двух дельфинов, которых мы тоже поставили на ее памятник. Теперь эти дельфины прямо на нее смотрят.
Я все время думаю о ней. У нее была своя гордость, свое слово. Она всегда хотела быть первой. Когда я еще была ею беременной, я хотела, чтобы моя дочечка была самой-самой – самой красивой, самой умной, самой счастливой… Чтобы она человеком была хорошим, чтобы друзья у нее были хорошие, чтобы она была хорошей подругой. Я ведь тоже люблю, чтобы у меня было много подруг, друзей.
Вот что она сама записала в своем девичьем дневнике в 12 лет:
«Я обожаю мягкие игрушки и маму, я желаю, чтобы я хорошо училась, чтобы меня любила моя семья, чтобы я всегда была здоровой, красивой, жизнерадостной и чтобы у меня в жизни все было хо-ро-шо!
Следующая запись: «Вот через два года я опять заполняю эту анкету, я очень повзрослела и счастлива, так как я наконец-то еду в Израиль! Ура!»

Виктор Комоздражников:
Диаз был мне как брат. Мы еще там, в Ташкенте, вместе в одной ешиве движения Хабад учились, при синагоге. Так получилось, что мы встретились с ним в посольстве Израиля в Ташкенте, в один день поставили визу и вместе улетели, на одном самолете.
Когда мы приехали, у него здесь не было никого – ни родственников, ни друзей. Он уехал в Цфат, учиться дальше в ешиве, а я поехал к своей тете... Двадцать восьмого апреля его призвали в армию. Две недели он там побыл, пришел на полтора дня и потом ушел. И вот тридцать первого мая он пришел, а первого июня – погиб.
Я почти через день езжу к нему на кладбище - он похоронен на военном кладбище в Тель-Барух - убираю его могилку, разговариваю с ним…

Фаина Налимова:
Такое пережить – разве можно! Я хоронила мужа – я так не плакала и так не переживала, как за девочек. Алла работала все время, я их с пеленочек растила. Я им вторая мама была. Леночка, когда была маленькая, была очень беспокойная. И я ее пеленала, к себе на подушку клала, чтобы рядом с ней спать. Она только со мной и спала. Юленька – ей было два годика, когда я ее одела и пустила зимой на улицу. Я ей сказала: не ходи далеко!  Я сейчас оденусь – и выйду!  Я вышла, смотрю – она ушла туда, где горку делали из снега. Она, видно, забоялась, что бабушка ее сейчас ругать будет, и ручками, как крылышками, - бабуленька-бабуленька - летела мне навстречу, чтобы я ее не ругала, что она ушла. Она такая ласковая была! Один раз она здесь сидела, а я что-то готовила, шла на кухню и споткнулась, и у меня все полетело. Она как подскочила: бабушка, я все сделаю, ты, пожалуйста, не трогай ничего. Души у них были добрые! Они всем помогали…

Ольга Тагильцева:
На кладбище в Нетании сделали очень красивый памятник. Как раз для девочек. Там сердечко… Раиса полненькая была, у нее сердечко широкое, а Маша стройненькая была, у нее сердечко вытянутое… И розы. Нераспустившиеся… Бутоны. Я каждый раз прихожу… мою его, и думаю – лучше бы я тебе спинку мыла, чем этот камень.

Лилия Жуковская:
Я заказала очень красивый памятник: на нежном бело-голубом фоне – черное сердце с лицом Марины, сломанная веточка с опущенными листочками под ним и розочки с опущенными головками по обеим сторонам. И черная гранитная ваза для цветов. В ней всегда цветы – живые, искусственные… Живые вянут, искусственные – всегда стоят. Там такой красивый букет из красных роз… И вокруг памятника черная полоса.

Надежда Мальченко – об Алексее Лупало:
Очень жаль, что погибли дети. Жаль Лешу Лупало, жаль Сережу Панченко, жаль их родителей, которые… Алешу я так любила, такой обаятельный мальчик, немного сентиментальный. Максим сильнее, жестче. А Алеша совсем мальчик, в октябре ему бы исполнилось семнадцать. Такой заботливый. Придет: как вы себя чувствуете? Работайте в перчатках, берегите руки! Максиму говорил: Максим! Иди перед мамой извинись! Что ты ей так грубо отвечал? Такой удивительный мальчик был! Жалко теперь его родителей, он у них единственный был. Я часто звоню Любе, они сразу после этого уехали на Украину. Сейчас главное у них – памятник для Леши. Памятник для них – это святое. Как будто связывающее звено с ним…

Лариса Гутман:
Он был такой самостоятельный! У него была мечта – открыть свое дело, свою дискотеку. Это была ирония судьбы. Он рисовал хорошо. И они сюда приходили, и сами рисовали плакаты для дискотеки. С Ромой они придумывали названия – по-моему, «Нептун» она называлась. Пару раз они открыли, дали вечер. Но конкуренции не выдержали. Он не понимал, куда лез. Надо быть ушлым, и чтобы за спиной стояли крепкие спины. Короче говоря, в итоге ничего не получилось. Он переживал очень сильно.

Евгения Джанашвили:
Как можно смириться с тем, что его нет? Я вообще не знаю, кто имел право прервать их жизнь, их судьбу?! Когда человек умирает своей смертью, это другое дело, а когда кто-то обрывает жизнь молодых людей… Столько несостоявшихся жизней!
Я всегда говорила Роме: твоя жена будет самой счастливой в мире женщиной! Такой он был понятливый, такой обходительный, такой ласковый! Его все девочки любили, все к нему тянулись! Кого ни спрошу – все Рому любили! Учительница называла его – «Мезуза». Я ее спросила: почему "Мезуза"? А она мне отвечает: потому что к нему все девочки прикладываются, как к мезузе. Все хотят его поцеловать.
А он был очень разборчив в отношениях с девочками. Два года назад у него была одна девочка, но они расстались, и он очень переживал. И после этого постоянной девочки у него не было. Иногда я нервничала, говорила: сейчас такие девушки, обкрутят тебя! Он говорил: нет, мама. Я не такой дурак, я все хорошо понимаю. Хотя он все время шутил, в душе он был серьезный парень.

0


Вы здесь » Израильский форум КАНЕ КОРСО ! » Праздники,новости,дни рождения! » Теракт в дискотеке «Дольфи».... 1 июня 2001 года


Сервис форумов BestBB © 2016-2024. Создать форум бесплатно